С наступлением ночи туман исчез. Луна взошла, похожая на огромную пустую глазницу, и вокруг нее замерцали крошечные пайетки на смуглом небе. Покончив с корзиной, Калеб поужинал куском хлеба и свежим сыром, выпил вина, сидя у окна с видом на долину и поставив тарелку на старую каштановую полку, прибитую к толстой стене. Оконная рама цвета кости окантовывала ночной пейзаж, похожий на забытую в углу какой-то церкви картину, освещенную лишь парой свечей.
На противоположном склоне одинокая ель разлила по земле лужу тени в форме зазубренной стрелы. В мгновение ока с ее ветви вспорхнула сипуха: она перелетела через поле, метнулась за добычей, оцарапав заледеневший снег, и с победным криком набрала высоту, держа в когтях мышь-полевку и медленно хлопая крыльями. До сих пор люди вешают чучело совы над дверью в амбар, чтобы прогнать беду. Подобная идея — бессмысленно пожертвовать живым существом — никогда не придет в голову Калебу.
Покончив с ужином, он вернулся к окну с чистым стаканом и бутылкой настойки, оставшейся еще с прошлого века. Алкоголь обнаружил детали, невидимые трезвому взгляду. Чуть за полночь, когда благодаря крепкому напитку показалось, будто все пришло в норму, на другой стороне долины замерцал слабый свет. Луч приблизился и замер на дороге. Словно буй, принесенный течением и столкнувшийся с препятствием. Затем свет высвободился, отдалился и исчез. В ту минуту луна и звезды спустились к неподвижно застывшей земле, и уже ничто не нарушало это оцепенение.
Шум мотора. Писатель завел привычку уезжать утром примерно в одно и то же время. Калеб подумал, что сосед ездит в деревню, что ему нужны движение, новые знакомства, покупки. Судя по всему, писака никого тут не знает. У него не бывает гостей.
Туман снова бросил якорь у Лё-Белье. Калеб спустился к дороге. На ней не осталось следов, а снегопада ночью не было. Тот луч, наверное, све-тил издалека. Расстояния ничего не значат в темноте.
Дверь по-прежнему не заперта. Калеб вошел в дом, но не стал углубляться в дальние комнаты. Его охватило странное чувство. Он погасил свет, чтобы лучше уловить тонкие нотки аромата. Довольно быстро обнаружил, что они исходят от висящего на спинке стула свитера. Словно собака, Калеб обнюхал рукав. Влажная древесина, корка апельсина и что-то еще — ее кожа. Но это невозможно. Ему показалось. Только этого не хватало. Бывают сны, которые ни за что не пожелаешь увидеть. Их проживают наяву.
Как-то апрельским днем Калеб наблюдал за девушкой, идущей в лучах солнца. Хрупкая внешность боязливого зверька. Он тут же узнал ее. Уже встречал в прошлую субботу.
Когда-то мать в одиночку спускалась в деревню за покупками и заходила в булочную за хлебом. Калеб отправился туда через два дня после похорон и попросил не слишком румяный бублик у этой самой девушки, которая сейчас шла вдалеке.
«Не слишком румяный бублик», — повторила она, улыбнувшись прекрасному молодому человеку, которого видела впервые. Калеб не ответил, смущенный этой обезоруживающей улыбкой. Он отошел в сторону, не в силах оторвать глаз от девушки. Ему почудилось, будто прогремел гром среди ясного неба. Она выглядела моложе Калеба, и он понятия не имел, как использовать эту разницу в возрасте, чтобы обозначить границы, — как бы то ни было, он утратил способность трезво мыслить. Собралась очередь. Девушка отвернулась, взяла бублик и завернула его в тонкую, похожую на шелк бумагу. Калеб порыскал в карманах, протянул положенную сумму, по-прежнему оставаясь в плену этой улыбки и глаз цвета поля. Порывистым движением он взял у девушки хлеб. Она наблюдала за его руками. Хоть они ни разу не встречались, она знала, что перед ней Калеб. Сын колдуньи из Лё-Белье, который унаследовал ее титул. Девушка представляла себе физически изнуренного мужчину, может укутавшегося в звериную шкуру горбуна, способного разговаривать с животными. Его мать всегда отказывалась лечить людей. Сын продолжал традицию. Поговаривали, будто они приняли это решение давным-давно, но никто не знал о причинах, понятия не имел, с какого предка все началось.
Девушка смотрела, как Калеб выходит из булочной, пересекая пустое пространство, которое расчистили другие посетители, уступая ему дорогу.
В тот момент она убедилась, что прекрасное стучится в двери, когда не ждешь, в самом невероятном обличье, как поток света, который проливается на тебя, и тут уже ничего не поделаешь — слишком поздно.
Калеб торопился вернуться на ферму, не понимая, что произошло мгновение назад между ним и этой девушкой. А теперь она шла через поле, словно танцуя в ритме ветра с природой, с травой по пояс, и руки ласкали трепетные колоски дикого ячменя.
У нее на шее висел фотоаппарат. Девушке не пришлось толкать калитку: Калеб, который совершенно не умел танцевать, подошел к ней сам. Она видела его руку на досках из акации — ту самую ладонь, схватившую бублик, умеющую обращаться с деревом, с животными, укрощать одним прикосновением.
— Что вы тут делаете? — сухо спросил Калеб.
— Я потерялась.
— Не очень-то похоже.
