Калеб уперся прикладом в землю, нагнулся, забрал обе улики и унес с собой. Стайка вяхирей устремилась сквозь кроны дубов. Калеб остановился и запрокинул голову. Птицы сели ровно над тем местом, где он только что стоял, и похлопали еще какое-то время крыльями, словно огоньки свечей на именинном торте. Калеб даже не попытался к ним приблизиться.
Развернулась зима. Снег шел хлопьями. В белый сезон все становилось длиннее, медленнее, тяжелее, и отсутствие тех, кого больше не было, ярко ощущалось на фоне однообразного пейзажа. Но ярче всех сияло отсутствие кое-кого конкретного.
Девушка избродила все мысли Калеба. Она гуляла в его голове уже несколько месяцев и не собиралась уходить. Эмма. Он запомнил ее имя, когда-то прозвеневшее в долине. Калеб старался работать, чтобы как можно меньше о ней думать, но даже тогда она блуждала внутри его тела, и стоило только замереть, как он представлял ее без одежды, возбуждался и отправлялся избавиться от навязчивого желания за амбар или в овчарню, но в дом — никогда. Ощущение снова просыпалось в животе, росло и каждый раз взрывалось, оставляя во внутренностях мелкие осколки. Мать Калеба передала ему свой дар, но никогда не объясняла, как утихомирить боль, рожденную женщинами. Она просто твердила избегать их, прятаться. Однажды Калеб даже провел сеанс экзорцизма: сжег букет и окурок и похоронил пепел в выгребной яме, не в силах прогнать демона или хоть чуть отогнать его от своих мыслей. Сотворенное из плотского вожделения зло пустило глубокие корни и овладело его сердцем. Калеб больше не отличал его от добра, а лишь надеялся, что со временем все вернется на свои места.
Надеялся.
Весной цветы боярышника оживили долину, распустившиеся одуванчики светили, словно звезды в зеленом небе. Опершись об ограду, Калеб скрутил сигарету и закурил, любуясь пейзажем, как и каждое утро. Первая затяжка в мгновение ока ворвалась в весенние ароматы, но после, когда дым рассеялся, порядок восстановился. В любое время года Калеб отмечал гармонию форм и цветов. Он выискивал в пейзаже меланхолию, которая совершенно ни к чему фермеру, но на руку мужчине. Если бы на входной двери не висел почтовый календарь, Калеб не знал бы о датах, но времена года он всегда предвосхищал по неизменным движениям ветра, тепла и холода. Он был в долгу перед общественными службами за скрупулезность в фиксации времени благодаря регулярной раздаче календарей в нерабочие часы. Почтальон был одним из немногих, кто время от времени поднимался в Лё-Белье.
Утро вторника, годовщина смерти матери. Эмма остановилась у ограды, как прежде. Калеб вырывал сорняки в огороде, расположенном чуть выше. Почувствовав взгляд, он выпрямился. В этот раз она не притворялась, что забрела сюда случайно. Калеб подошел, словно солдат при виде врага, с каждым шагом повторяя в голове слова, способные прогнать ее навсегда. Оказавшись перед ней, он потерял дар речи. Она не собирала цветы. Ветер утих. Теперь пейзаж целиком и полностью принадлежал ей. С осени ее волосы отросли. Под свитером вздымались ничем не стесненные пышные формы. Она подвела глаза черным и покрасила ногти в синий.
— Ну что, вы поймали вяхирей? — спросила она, будто они расстались вчера.
— Каких вяхирей?
— В прошлый раз вы ждали, когда они прилетят. — Я никого не убил в тот день.
— Надеюсь, не я тому причиной.
— Зачем вы вернулись?
— Я гуляла, фотографировала. Насколько мне известно, это не запрещено.
— Есть много других мест, где можно погулять. — Не волнуйтесь, у меня нет ни малейшего намерения тревожить вас.
Повисла тишина. Девушка и вправду не тревожила ничего подвижного или неподвижного, она была дополнительной гармонией в песне мира. Именно потому, что она ничего не тревожила, Калеб окончательно сбился с толку. Все эти месяцы не успокоили волнения. Даже стоя на приличном расстоянии, Эмма пыталась околдовать его. Мать наблюдала. Калеб опустил глаза. Пчелы перелетали с цветка на цветок, а на их помпезные задние лапки налипала узловатая пыльца. Стоя под бельевыми веревками, Прива рассматривали пару. В тот момент им не понадобились очки, чтобы видеть настолько далеко.
— Да вы смеетесь надо мной, не так ли? Именно поэтому вы вернулись?
— С чего вдруг вы решили, что я над вами смеюсь? — Тогда зачем еще вам сюда приходить?
Эмма протянула руку и повернула ладонь к небу. — Что вы видите перед собой?
— Уж не знаю, что вам там наплели, но я не умею читать по линиям на руке.
— И не нужно. Что вы видите?
— Ничего, там пусто.
— Жаль.
— Чего именно жаль?
— Что вы не видите того, что туда можно положить;
— Мне нечего положить на вашу ладонь.
— Тогда, может, позже.
Калеб не сводил с нее глаз.
— Ни сейчас, ни позже, и можете не возвращаться — у меня для вас ничего не появится. Уходите, пока я вас не проклял.
Эмма убрала руку, прижала кулак к груди, постояла с мгновение и удалилась, словно протиснулась в ту же временную щель, откуда появилась месяцами ранее. Когда ее силуэт скрылся из виду, Калеб все еще различал перед собой протянутую ладонь — ту самую, которую не хотел брать, но где прочел безумную надежду.
