Арто вспомнил об обещании отцу — принести доказательство. Он снял с Калеба ботинки, жилет, штаны, рубашку и протянул добычу приятелям.
— Вот и трофеи каждому из вас, чтобы не забывали: мы все повязаны, о случившемся никому ни слова.
Остальные в недоумении уставились на Арто, но одежду взяли.
— Все согласны?
Фовель и Барраль кивнули. Прива опустил голову, уставившись на жилет в пятнах крови — его собственной крови.
— А ты сам ничего не возьмешь? — спросил Фовель.
«Со свиньей же ты управился». Арто снял с Калеба носки, скомкал их и запихнул в рот жертве. Затем встал, схватил беднягу за волосы и надрезал несколько сантиметров кожи. Калеб попытался кричать, но потерял сознание от боли.
— Вот мой трофей. Теперь он не станет светить своей смазливой мордой, — произнес Арто, демонстрируя скальп троице.
>
— Ты сошел с ума, — ответил Прива.
— Заткнись, петушок. Он получил по заслугам.
Остальные не смели и слова сказать, по-прежнему в шоке.
— Теперь по домам. Ничего не было, поняли?
Нападавшие молча разошлись.
Калеб очнулся. Голова горела. Он повернулся на бок, увидел корзинку, блестящие грибы, зелень выглядывающего папоротника, но не пса. Вскоре он перестал что-либо различать и снова погрузился во тьму.
Он вновь пришел в себя. Болело все тело, но хуже всего дело обстояло с головой: притронувшись к ней, он испачкал пальцы в крови и лимфе, сочащихся из раны. Калеб прокрутил в памяти все, что произошло, от начала до конца, с той же беспомощностью, и снова потерял сознание. Придя в себя, он произнес заклинание и нашел силы начертать знаки большим пальцем, но боль лишь усилилась.
Вечером белая сипуха, словно призрак, присела на колышек. Ее огромные черные глаза, похожие на бинокль, наблюдали за Калебом. Сова стерегла его почти всю ночь, и тот уснул. Проснувшись, он поискал птицу взглядом, но та уже улетела. На следующее утро его навестили мыши, куница и лиса, которую он узнал по оставшемуся на лапе шраму от капкана. Она не отходила от него целый день, тяжело дышала, всматриваясь острым диким взглядом, а затем принялась медленно кружить вокруг, постепенно приближаясь, как в тот раз, когда он хотел поймать ее и вылечить. Лисица держалась на расстоянии, а с наступлением вечера удалилась, погрузившись в самое сердце тьмы. Калеб слышал ее тявканье в ночи. На следующее утро она вернулась и села рядом. В какой-то момент лиса вскочила и умчалась в лес. Калеб перевернулся на спину и закрыл глаза. Несколько секунд спустя он снова услышал ее тяжелое дыхание, думая, что на самом деле она навещала его во сне, как вдруг почувствовал шершавый язык на щеке. Он открыл веки, и слезы навернулись на глаза при виде пса.
Калеб лежал не шевелясь, вытянув руки вдоль тела. Пес устроился рядом, стараясь дышать в такт с хозяином. Как только ритм нарушался, он с беспокойством смотрел на него, ожидая какого-нибудь движения, способного прогнать опасения.
Набравшись мало-мальских сил до наступления очередной ночи, Калеб подполз к своей палке и оперся о нее. Сконцентрировав всю энергию в руках, он протянул их к посоху, встал на колени и простоял так неизмеримо долго, словно инок, вцепившийся в веревку колокола в ожидании нужного часа. Калеб увидел, что правый глаз пса раздут и налился кровью. Услышал поезд, готовящийся нырнуть в туннель Жарг. Постепенно он начал различать привычные звуки. Калеб поклялся вернуться домой не иначе, кроме как на собственных ногах.
Прошло еще какое-то время, прежде чем он встал. Он несколько раз поскользнулся голыми ступнями на траве, цепляясь пальцами ног за редкие кротовые норы, спотыкаясь о спрятавшиеся камни. Готовясь смягчить падение, насколько это возможно, пес шел, когда шел он, и останавливался, когда он останавливался. Добравшись до калитки, Калеб приподнял крючок и позволил открывшейся дверце увлечь его за собой. В ладонь впилась заноза, но он не почувствовал боли. Он решил отдохнуть несколько минут, словно уцепившись за обломок корабля после крушения. Набравшись достаточно сил, Калеб отпустил калитку. Пес проводил его до дома, затем до постели и даже до самого сна. Калеб слышал поскуливание, чувствовал прикосновения мокрого носа к руке, свисавшей с кровати, будто дверная колотушка.
