Калеб ничего не взял и не украл у Эммы, которая тем не менее приговорила его к неизлечимой болезни. Во всем этом хаосе он пытался убедить себя, что у него еще остались причины жить, неоконченные дела, что умирать ради девчонки — значит признавать победу травы, которую она топтала, и воздуха, который она вдыхала, а на такое он никогда не пойдет.
«Ты ее забудешь, поверь, ты точно ее забудешь».
Гарри погрузился в крестьянскую библию и изучал главу об охоте на перелетных птиц, на все лады восхвалявшую неторопливость. Талант охотника кроется в неподвижности, способности слиться с окружающей средой, чтобы дрозды или голуби садились на ветки прямо над головой. Автор сосредоточился на выжидании и наблюдении за приближающейся стаей. Главным он считал терпение охотника, а не само убийство, которое он даже не описывал. Подозрение, что на самом деле автор пытался спасти пернатых от охотников, крепло у Гарри с каждой страницей.
Какое-то движение привлекло его внимание. Он оторвал взгляд от страницы. Вдоль плинтуса пробежала мышь. Она остановилась в углу, встала на задние лапки, потерла нос, опустилась и юркнула под книжный шкаф. Гарри ждал, что она покажется с другой стороны, но этого не случилось. Он встал на четвереньки, держась подальше от нижних полок, нависших над полом на высоте кирпича, заглянул вниз и увидел щель между паркетом и прогнившим плинтусом — щель между подвалом и кабинетом. Пес с любопытством наблюдал за ним из кухни. Гарри предположил, что его нюх не привлекает подобная добыча, и подумал, что стоит завести кота. Однако сейчас придется найти другой способ избавиться от нашествия грызунов. Возможно, София продает мышеловки, а если нет, то придется проехать на несколько километров больше. Он позаботится об этом завтра, сосуществование может продлиться еще немного. Гарри отложил объявление войны на потом. В конце концов, животные поселились тут до него.
Гарри дочитал книгу, ожидая, что мышь вот-вот появится. Весь день он провел за размышлениями, фиксируя впечатления от прочитанного на первом попавшемся листке бумаги. Ему казалось, будто он вошел в ритм деревенского писателя, синхронизировался с жестами, простой жизнью, словами, тишиной. Он открывал и закрывал блокнот неисчислимое количество раз. Не поддавался соблазну. Нужно еще подождать, позволить желанию овладеть им полностью, подняться волной, достаточно высокой, чтобы ее мощь не иссякла, не разбилась слишком скоро о скалы, чтобы она добралась до берега, стерла надписи на песке, которые ему предстоит восстановить. Гарри казалось, будто он собрал вещи, набил чемоданы и оставалось лишь застегнуть их перед тем, как отправиться в долгое путешествие, способное привести его к неизвестным, но плодородным землям.
Он предался мечтам о неподвижном путешествии и даже задремал. Меланхолик Жак вдруг вылез из ниоткуда: «Мир — театр; в нем женщины, мужчины, все — актеры». Тот мир, где Гарри не сумел преуспеть, ничем не лучше этого: сцена большая, актеры ждут за кулисами. Он еще не видит, как они повторяют свои реплики за занавесом. Он здесь не для того, чтобы направлять их. Он обыкновенный зритель, не способный поменять их ролями, вложить собственные слова в их уста. Простые слова не разбудят чистую эмоцию — наоборот, это чувство должно предварять рождение фраз. Его нельзя подстеречь. В кратком сне писатель видел, как крошечные искры взмывают ввысь и гаснут из-за нехватки пороха. Начало. Наконец-то появилось начало.
Туман дремоты рассеялся, Гарри скрутил сигарету. Теперь ему нравился этот новый ритуал: запах и вкус табака, шелест папиросной бумаги, оставшиеся в пепельнице или на полу частички сушеных листьев. Пока что он не озаботился покупкой пылесоса. Уборка в доме не была приоритетом. Крошки и пыль оседали повсюду, рассказывали историю. Закурив, Гарри еще раз пролистал книгу, задерживаясь на страницах с загнутыми уголками: его поражало описание жестов, настолько точное, что казалось, будто он совершил их сам. Писатель вернулся к своим записям и дополнил их. Гарри покончил с книгой, но не книга с ним, как и эти края.
День подходил к концу, наступала ночь, стирая слова. Гарри вернулся в большую комнату, где по-прежнему спала собака. Он собрал пепел, раздул тлеющие угли и подкинул хворосту. Густой дым охватил сухие ветки. Пламя вспыхнуло с такой силой, будто давно таилось в дровах, оно выровнялось, затрещало и заплясало на коре. Гарри возился с печкой, как вдруг до него донесся приглушенный шум, словно что-то упало на пол. Пес поднял голову и посмотрел в открытую дверь кабинета. Гарри вернулся туда. Казалось, все на местах. Второй стук, похожий на первый, только в этот раз над головой. Пес насторожился. Опять стук, теперь снаружи. За ним с регулярными паузами последовали другие, удаляясь по направлению к долине. Гарри почудилось, будто они замирают вдалеке. Он остолбенел. Разлившийся по жилам адреналин затмил страх, разбудил разум. Тогда писатель подумал, что мерный стук может быть призывом. В нужный момент придется ему следовать.
