На следующее утро он медленно перевернулся на бок и сел. Рядом лежала испачканная кровью подушка. Калеб снова притронулся к голове, но боли не почувствовал — рана уже затянулась. Покачиваясь, он ждал, пока исчезнут искры перед глазами. Резкая боль пронзила верхнюю челюсть. Он пальцем ощупал зубы и обнаружил дыру на месте одного резца. Затем протянул руку за стулом, на котором обычно складывал одежду перед тем, как лечь спать, подтащил его, вцепился в спинку обеими ладонями и поднялся, опираясь изо всех сил. Так, словно с ходунками, он прошелся вперед, скрипя ножками стула о паркет. Каждый шаг отзывался во всем теле, страдание резонировало в голове. Несколько раз Калеб останавливался. Пес не сводил с него внимательного взгляда. Добравшись до раковины, Калеб открыл кран с холодной водой, наклонился, подставил губы и прополоскал рот. Сильная боль ворвалась в изувеченную десну. Вода лилась в рот и мимо рта, струилась по подбородку и уносила с собой мох, траву, грязь и засохшую кровь. Калеб умыл лицо, волосы и вернулся в постель.
«Наша кровь порчена, я тебя предупреждала».
Слова матери крутились в голове без конца, пока он лежал в кровати, пока мучился, ощущая сломанные кости. Она говорила ему держаться подальше, но никогда не рассказывала о том, что последует, если он ослушается; может, да наверняка, потому что сама понятия не имела. Столкнувшись с таким страданием, Калеб подумал, что надо было умереть, не вставать, и пусть трава прорастает сквозь ноздри и рот, пока он не задохнется, пока побеги не сотрут его с лица земли, но желание жить оказалось сильнее — точнее, желание отомстить тем четверым, что забили его до полусмерти. Он еще не знал, с чего начнет.
Через несколько дней Калеб смог одеться. Кости срастались довольно быстро. Следы побоев растекались, похожие на мутную воду, съедающую постепенно берега его кожи. Они с псом питались остатками продуктов из холодильника и подвешенной за дверью в подвал ветчиной. Не в состоянии жевать, Калеб рассасывал жир, а копченое мясо отдавал псу.
Он понятия не имел, сколько времени прошло с нападения, когда вдруг почувствовал, что готов выйти из дома. Теперь он обходился без стула, но опирался о палку. Ворвавшись через распахнутую дверь, яркий свет оттолкнул его обратно внутрь. Прижавшись к косяку, Калеб выждал: на пороге посох и его тень сложились в компас, указывая на живот. Как только глаза привыкли, Калеб вышел.
С каждым шагом солнце обесцвечивало небо, превращая голубой оттенок в соломенный.
Калеб ступал, держась одной рукой за стену, а другой — за палку. Пес не отставал от сгорбленного хозяина. Добравшись до фронтонной стены, обращенной к долине, Калеб посмотрел на пасущихся овец, пересчитал их и с облегчением обнаружил, что все на месте. Оттолкнувшись от стены, он пересек двор и вышел к клеткам. Одна крольчиха сожрала своих детенышей, а вторая умерла. Калеб распахнул дверцы и бросил выжившим валявшегося вокруг сена, оставив труп мухам в блестящих доспехах. Он позаботится обо всем позже.
Калеб приблизился к тазу, разделся и вымылся с головы до ног. При контакте с волосами прохладная вода сорвала свежий струп, окрасилась на пару минут в ржавчину, прежде чем снова стать прозрачной. Наклонившись над тазом, Калеб увидел свое размытое отражение, затмеваемое полуденным солнцем. Обсохнув, он оделся и пересек двор. Вернувшись в дом, сел на стул, где когда-то сидела его мать. По непонятной причине он сожалел, что Сара не пролила ни единой слезы в его присутствии.
Вот уже неделю грибы гнили в корзинке. Калебу не следовало впускать девушку. Те парни чуть не убили его. Он мог сдохнуть в чистом поле. Кабаны позаботились бы о трупе. И остался бы лишь холмик, кишащий червями, — как будто и не было человека. Никто не обеспокоился бы его исчезновением. Нехитрое имущество, скорее всего, через какое-то время раздали бы — то есть в корне ничего бы не изменилось. Только пес оплакивал бы его гибель, по-своему, но, по крайней мере, точно сожалел бы. Калеб без конца думал о девушке, ответственной за его страдания и стыд, размышлял обо всем, чего не случилось бы без нее, но на этом мысли обрывались.
«Не жалуйся, что я тебя не предупреждала».
Калеб запер дверь. Пес спал под лавкой. Едва услышав стук, он поднял голову и зарычал. Калеб подошел к нему и стиснул морду пальцами, чтобы тот умолк. Стук раздался снова.
— Это я, Эмма, нам нужно поговорить.
Тело Калеба пронзили тысячи игл. Он отвел пса в подвал и запер там, затем вернулся на кухню.
— Пожалуйста, открой!
«Ни в коем случае не открывай девчонке, ты же помнишь, сколько бед она принесла».
Калеб не открыл. Эмма настаивала, колотила в дверь, дергала за ручку, кричала все громче и громче, требуя впустить ее. Слова прорывались сквозь дубовую древесину и мутное окно, защищенное кованой решеткой.
— Почему ты не открываешь? Чем я тебя обидела?
