Утро выдалось ветреным и прохладным в день церемонии. Стайки облаков проносились по небу, время от времени опрокидывая маленькие порции дождя в разных частях города. Город просыпался, распахивались веки ставен, лоточники торопливо катили тележки с товаром, чтобы занять лучшее место на площади, где сегодня соберётся толпа, глашатаи обегали город, разнося свежие вести. Встав с маленькой жёсткой лавки, которая ему служила постелью, старик принялся разминать затёкшие суставы. В последнее время боли в членах часто беспокоили его по утрам, особенно в сырую, промозглую погоду. Застарелые шрамы, вывихи и растяжения, случавшиеся по юношеской неопытности, не прошли бесследно, да и солидный возраст брал своё. Порой, после долгой работы в кузнице или когда он нёс тяжёлые вёдра с водой, по два в коромысле на каждом плече, спину пронзала сильная боль. Тогда приходилось останавливаться и ждать, пока она поутихнет. Но ни разу не случалось такого во время работы. Старик прекрасно знал, что ему нет равных. Знал, как ценится его труд, и что не может подводить людей, доверивших ему это. Но кроме скромного трудового честолюбия, важно было ещё и его личное отношение к топорам. Он считал себя навеки связанным с ними, и не мог допустить, чтобы в случае его слабины, кто-то принялся обвинять в произошедшем его инструмент. Умывшись из чана с тёплой дождевой водой, он взглянул на свои грубые руки. Некогда могучие, заслужившие славу одного из лучших кулачных бойцов города, теперь они были покрыты мозолями и рубцами, а выступавшие вены неровными змейками расползлись по предплечьям. Едва заметная дрожь появилась в них не так давно, и сейчас он несколько раз сжал и разжал кулаки, с удовлетворением отметив как наливаются мускулы. «Ничего, – подумал старик со снисхождением, – по крайней мере у меня по-прежнему обе руки на своём месте. И едва ли найдётся ещё такая пара рук, которые так же смогут делать мою работу».
Как всегда, он не завтракал перед работой. Двое мальчишек, которые помогали ему в дни церемоний, уже ждали распоряжений. Это были дети городских бедняков, прислуживающие в остальные дни его доброму знакомому – кузнецу. Тот кормил их и понемногу обучал ремеслу, поскольку супруга за долгую совместную жизнь подарила ему три дочери и ни одного сына. У старика не было детей. Жена умерла уже так давно, что успей она родить наследника, юноша к этому времени успел бы постигнуть секреты его ремесла и готовился стать отцу заменой. Старик нацепил плотный кожаный фартук, взял свёрток с инструментами и вышел из дома.
Капли дождя гулко бились о глиняную черепицу ближайших домов. Небольшие ручьи катились между крупными булыжниками мощёной улицы, поблёскивая в лучах то и дело проглядывавшего из-за туч солнца. Немногочисленные оставшиеся дома жители этой улицы кто боязливо, кто с интересом поглядывали на эту странную компанию. Впереди, перекинув через плечо массивную торбу, позвякивающую металлом, и заткнув пару топориков за пояс, выступал старший из двух братьев. Он шёл широким размеренным шагом, поглядывая по сторонам и то и дело подставляя своё хмурое худое лицо под освежающий летний ливень. За ним плёлся его младший братишка, маленький, с веснушчатым лицом; он то нагонял своего брата, то семенил мелкими шажками, пытаясь поудобней ухватить здоровенную секиру. Инструмент то и дело соскальзывал вниз и волочился по земле, подскакивая на булыжниках мостовой. Замыкал процессию старик; со свёртком под мышкой и в фартуке он напоминал точильщика ножей, отправившегося на свой ежедневный промысел. Прохожих было немного, а те, кто попадался, двигались в ту же сторону, ускоряя шаг при встрече. Все они также спешили на церемонию. Старик нагнал младшего мальчишку, который уже выбивался из сил, и, забрав у того тяжелую ношу, водрузил себе на плечо.
