Однако удивительно, как люди, перемешанные в этом одном несуразном котле, превращаются в самих себя самобытных, как только закрываются у себя дома. Где ни перед кем не нужно играть. Где не нужно терпеть многоликий взгляд общественности. Быть может, это только у неё по неопытности и неприспособленности к жизни в больших трудных городах возникает недоумение по поводу того, откуда это берётся? Она до сих пор чувствовала себя несоизмеримо слабой и бестолковой по сравнению со своими коллегами, прожившими в столице хотя бы пять лет. Но здесь, в своей крепости, Ира не испытывала потребности ни в чём — разве что в разговорах с далёкими друзьями. У неё играла музыка, стоял пряный бокал односолодового виски и лежало пять непрочитанных книг. Ей было спокойно ровно настолько, насколько может быть спокойно в перерыв посреди шторма, когда есть время несколько раз вдохнуть и выдохнуть и привести свои мысли и руки в порядок. Когда наступает штиль, тогда, конечно, самое время задуматься о прохудившихся парусах и многочисленных течах в потёртых бортах, а то и даже о курсе. Но в такие вечерние часы есть время только на пару вдохов и выдохов, и хорошо уже оттого, что это её личный корабль — со всеми потёртыми бортами и истрёпанной парусиной, и никто не вторгнется здесь в её собственный морской простор…
В этот момент, словно в ответ на её мысли, в соседнюю стенку истерично и подчёркнуто громко загромыхал перфоратор, грубо заглушив сладострастный вокал Роберта Планта.
* * *
В квартире на шестом этаже в районе Купчино жила компания молодых студентов эстрады. Копания жила довольно мирно, слушала Мадонну, по пятницам готовила, а по выходным регулярно страдала от соседей сверху. В выходные к эстрадникам являлись друзья из общежития, и они, раскрыв от духоты окна, сначала пели под гитару, а потом, оставив музыку колонкам, принимались болтать. Соседи же сверху были рокеры, и чуть только в квартире эстрадников раздавался голос Мадонны или Иглесиаса, из квартиры сверху моментально и неотвратимо, как возмездие, загромыхивал металл. По первости и вследствие своей юношеской сопротивляемости студенты предпринимали попытки переупрямить соседей, вывернув звук колонок на максимум. Но здесь выяснилась сокрушительная вещь: оказалось, что у них стояли обычные компьютерные колонки, идеальные для игры в «World of Tanks», а у рокеров — напольные Sony с глубоким диапазоном низких частот и хороший ламповый усилитель, ввиду чего конкуренция прекращала своё существование ещё на четверти громкости.
Эти колонки, стоящие, словно оруженосцы, по обеим сторонам от стойки с дисками и кассетами, на вершине которой, словно маленький, неприметный царь горы, водружался усилитель, использовались хозяевами в том числе в качестве подставок под тарелки. Как мне объяснили, пожаловаться на рокеров в милицию эстрадники не могли, поскольку те каждый раз выключали звук ровно в одиннадцать вечера.
В качестве подставок под тарелки музыкальная аппаратура была элементом ненадёжным — на громких басах сильно вздрагивала и роняла тарелки на пол. Одна из них спрыгнула во время соло ударных прямо мне под ноги. Я подскочила. Стоявший рядом со мной Костя мгновенно оценил, что блюдо не разбилось, а лежавшие на нём яблоки раскатились под ноги другим гостям, спокойно поднял на меня глаза и сказал:
— Кстати, Мирослав здесь будет через три недели.
Я приехала в Питер ранним утром субботы. Ещё не было шести — автобусы и метро уже работали, но мне некуда было ехать в такую рань. Меня ждали на яхте в центральном яхт-порту к десяти утра — Костя всё устроил. До десяти нужно было где-то поесть и чем-то занять свою пустующую голову.
Не считая пары улиц на Васильевском острове, я не знала в Питере ничего, кроме того, что это красивейший город и колыбель искусств. Этих скудных знаний хватило на то, чтобы выстроить нехитрый план обделённого фантазией туриста: сначала позавтракать в круглосуточной французской булочной рядом с Московским вокзалом, а потом поехать к Эрмитажу. В булочной было мало народу, но пока я завтракала, подошло ещё человек шесть. Официанты разгуливали между столами неспешно, даже с некоторым достоинством, словно при найме на работу им тщательно внушили мудрую восточную истину о тщетности суеты и торопливости. Один из них, подавая к завтраку булочку, мимоходом завязал со мной разговор, и мы пару минут обсуждали с ним басни Лафонтена.
Эрмитаж, конечно же, в это время был закрыт. Огромная и чистая Дворцовая площадь с заброшенными накануне сооружениями от какого-то праздника была безлюдна — Зимний дворец стоял перед ней, словно Нарцисс перед озером, разглядывающий своё отражение в чистом огромном небе. Оно было таким голубым и чистым, что конница Генштаба и витиеватые раковины Зимнего казались на нём нарисованными. Мне хватило пары минут, чтобы почувствовать себя здесь, стоящую в одиночестве посреди пустынной площади в окружении дворцов, чрезвычайно глупо и, выбрав одну из разбегающихся от Эрмитажа улиц, скользнуть в неё.
