Мы поели в пабе на Васильевском, потом Костя вспомнил, что его приглашали друзья вечером в квартиру в Купчино, и мы проследовали прямо туда.
В дыму папирос грохотали под музыку беседы и стаканы с разными напитками. В самой большой компании что-то делали с плащом, похожим на одеяние короля гоблинов в исполнении Дэвида Боуи, рядом что-то показывали пальцами на воображаемом грифе, а в нашем странном маленьком обществе пятеро человек с бокалами вина в углу у двери обсуждали литературу и говорили на латыни. В грохоте музыки и непостижимых изворотах разговоров самой нелепой и необъяснимо навязчивой мне казалась мысль о том, что в двадцать два пятьдесят у меня уходит поезд с Московского вокзала. Она делала меня нездешней и чуждой, и я чувствовала, что все эти события, все непредсказуемые повороты сюжета и цитаты из Маяковского и Овидия от меня отгорожены незримой, тонкой, но непроницаемой и неодолимой стеной.
Единственный раз, когда она, эта стена, на миг сокрушилась и протаяла одним крошечным светлым окошком, наступил, когда упала тарелка. Тогда Костя поднял на меня взгляд и просто сказал:
— Кстати, Мирослав здесь будет через три недели.
* * *
«Он редкий эрудит, блестящий лектор, хороший поэт, аристократ, самовлюбленный сноб с дурацкими политическими убеждениями».
(из переписки)
Ирина стояла на платформе в ожидании электрички. Ожидать было долго. Минут тридцать. Чтобы как-то скоротать время, она принялась рассматривать высотки за железной дорогой — единственную деталь пейзажа, за которую стоило зацепиться взглядом. Высотки были новые и выделялись на фоне индустриального быта, как два телескопа на фоне колхозного поля. Заходящее солнце ещё немного играло в их стёклах, и Ирина от нечего делать принялась размышлять на тему архитектурного решения этих новостроек. Решения-то, как такового, не было — обыкновенные вертикальные коробки со множеством окон. Раскраска только оригинальная: у основания дома были, по-видимому, чёрные или тёмно-серые, потом эта чернота начинала редеть и разбрызгиваться крапинками по белому фону, и вверху высотки были уже совершенно белыми. Несколько минут Ирина лениво раздумывала, что это ей напоминает. Потом, вдруг очнувшись, сразу поняла — похоже, как будто проезжающие мимо машины забрызгали дома водой из луж. Наверное, те, кто эти дома строил, настолько привыкли к виду городской грязи, что незаметно для себя воплотили этот визуальный эффект в доме. Впрочем, он ещё напоминал муравейник — чёрные крапинки на белом фоне вполне могли сойти за полчище муравьёв.
Ирина уставилась в ту сторону, откуда должен был приехать поезд, и стала ещё раз вспоминать всё, что сегодня было у дяди Валеры. Это был первый раз за всё время в Москве, когда она к нему приехала. Дядя Валера собрал у себя небольшой званый обед и пригласил на него Иру, сказав, что «там будут интеллигенты — как раз по твоей части». Ира чувствовала, что краем глаза он продолжает за ней наблюдать — как она приживётся в Москве. Но сам он часто уезжал в разные города по работе, а Ира не хотела к нему напрашиваться, ощущая на себе его хоть опосредованное, но всё же покровительство — ведь если бы не он, её нынешний шеф вряд ли когда-нибудь даже соизволил бы пригласить её на собеседование.
Но тут так сложилось, что к дяде Валере приехал сын в отпуск из Краснодара — у него там была небольшая автомастерская. Дядя Валера в это время случайно оказался дома, и к нему, как всегда в таких исключительных ситуациях, тут же наехало несколько давних друзей. Интеллигенты среди них действительно были — преподавательница с кафедры философии, недавно вышедшая на пенсию, и бывший оперный певец, работающий айтишником.
У этих двоих за обедом вышел престранный разговор.
Началось с того, что дяди Валерин сын Арсений, основательно познакомившись с Ирой, принялся рассуждать о проблемах демографии.
— В Германии потому гомиков много, что там женщины страшные.
— Женщинам необходимо дать понять, что они женщины, — строго сказала на это Ира. — Половина моих друзей и знакомых парней в Новороссийске заявляет, что никакими мужьями они никогда в жизни становиться не намерены, а детей пусть заводит кто-нибудь другой.
— Но ведь не все же могут себе это позволить, — заметил оперный певец-айтишник.
— В смысле позволить что — детей? — уточнила Ира.
— Ну да. Кому-то средства не позволяют, кто-то просто не готов. Мы с женой вот третий год ремонт делаем в кредит. А кому-то просто не хочется — не заставлять же их через силу рожать? Это что же будет потом?
— Через силу рожать не надо, — рассудительно и громко заявила бывшая преподавательница, и все за столом попритихли. — До того, чтобы рожать, надо дозреть и стать взрослым человеком. Но обычно это происходило лет в двадцать-двадцать пять.
— А если кому-то и вовсе не хочется воспитывать детей? Ведь люди же разные бывают, — насупленно возразил певец-айтишник.
