Улица была Миллионная, и на ней, как и на Дворцовой, не было ни одной живой души. Это, наверно, на редкость приятно городу — иметь такие моменты по утрам, когда и солнце, и небо, и сам город давным-давно не спят, а на улицах ни одного человека. Я шла вдоль разномастных фасадов, причудливо расцвеченных лепнинами, которые придавали их единообразным серо-буроватым цветам тысячи оттенков теней. Лучи солнца, падающие сверху наискосок, выхватывали в этих старинных стенах обертоны прежних цветов и раскрасок — все были разными, каждый жил своей жизнью, хоть и делил стены с соседями. Казалось, за всю их жизнь их ни разу ни касалась кисть реставрации. Петербург представлялся мне в эти часы таким же, каким я видела его в фильме «Брат» — вот-вот раздастся голос Вячеслава Бутусова:
В неожиданных переулках с внезапно расстилавшимися под ноги набережными маленьких каналов виднелась Нева. Она начиналась всего в одном ряде домов от меня — маленькие каналы вливались в неё, перекрытые у самого устья винтажными мостиками, и на какой-то миг мне так правдоподобно почудилось, будто я в Венеции, что мой сонный мозг принялся усердно вспоминать, с какой целью я приехала в командировку.
Потом я пришла в себя, посмотрела на часы и поняла, что надо ехать в яхт-клуб. У того причала с двухмачтовой рыболовецкой шхуной, где мне сказал ждать Костя, ещё не было ни души. Бессуетное тихое море светло покачивало борта поставленных у причалов яхт. Кое-где уже были люди; их крики иногда прорезали невозмутимую тишину и были похожи в свежем морском ветре на глотки холодного апельсинового сока в жаркую погоду. Мне, собственно, ничего больше-то, оказывается, не надо было. Я готова была простоять так весь день, до вечера, а потом уехать на вокзал в состоянии полоумного счастья.
Но в половине десятого появились Костя и ещё трое человек, один из которых, озабоченный и занятый, был капитан, и тогда всё началось.
Бирюзовый ветер, белые паруса, острое солнце и горячий дождь. Всё было в первый раз. В первый раз я увидела, как лодка подо мной и надо мной наклоняется набок на тридцать градусов, и в первый раз испытала настоящий страх — не как на прогулочных судёнышках. В первый раз были команды капитана и мнимое чувство бессилия. В первый раз — мнимое.
Стоял такой день, про который москвичи говорят — «В Питере в этом году было лето, но я в тот день работал». И даже в заливе первые двадцать минут было жарко. Как только налетел ветер, я моментально продрогла до костей. Потом нас полило дождём, но дождь был тёплый — и я сидела в костюме-непромоканце, который мне выдал капитан, по-ихнему — в непроме, ловя тёплые капли лицом и ладонями, и мне было жарко от этого дождя. Сквозь васильковые края туч светило солнце. Нас было шестеро — капитан, старпом со старпомшей, я, Костя и Костина подруга Марина, дама лет за сорок, юрист по образованию и профессиональный вязальщик по хобби. Он была явно не в первый раз, умела кое-что делать с тросами, но предпочитала заниматься бутербродами и чаем под командованием старпомши, наслаждаться солнцем и ветром и вести светские разговоры в кубрике.
Старпом очень интересно разговаривал. Он говорил, например, такие вещи: «Дорогие лэйдис, у нас в последнем походе подзагадилась палуба, поэтому поступило предложение императивного характера — заняться клинингом. Для этой цели для горящих энтузиазмом и морским задором в гальюне есть две швабры, ведро и фейри для швабринга и мылинга. Трём палубу без фанатизма; за борт не падаем; держимся либо за ванты, либо за тросы, причём не за один, а за эн тросов, где эн — больше или равно трём».
После швабринга и мылинга он предложил мне заняться сэйлингом, то есть поработать с парусами, и я очень быстро узнала от него всё, что пыталась узнать из художественных книжек пятнадцать предшествующих лет.
Разговаривали так на яхте все — и капитан, и старпомша, и даже Костя, как только поставил ногу на палубу, переключился на местный жаргон. Я предпочитала первое время помалкивать и учиться. Командование яхты меня одобряло.
Большую часть времени до Кронштадта мы даже не занимались сэйлингом — сидели на палубе и разговаривали, сохли после горячего дождя, раздевались в штиль, одевались, когда дул ветер, но громче от него не становилось — только нам приходилось громче разговаривать, а море вокруг нас продолжало звучать равномерным идиллическим шёпотом. Капитан и Костя по очереди штурвалили, а из проигрывателя старпома шли загадочные песни:
