Мирослав знал, конечно, что я буду в городе — Костя несколько раз мне сообщил, что поставил его в известность. До такой близости наши отношения, по-видимому, уже дошли. Но чтоб показывать картины, это было ещё рановато…
— Мой промах, — произнёс Мирослав, с улыбкой глядя на меня.
Алкоголь, сигарный дым и канделябры на потолке сделали меня небывало храброй, и я спросила:
— А я могла бы посмотреть?
— Ты должен её нарисовать, Славка, — воскликнул Костя, повернувшись ко мне боком и положив одну руку Мирославу на плечо. Во второй он держал бокал с виски. — Ты видишь? Видишь? Посмотри. В образе Юдифи. И обязательно при свечах. Обязательно. Видишь, как свечи играют у неё в глазах? С лампочкой будет не то.
— Может быть, ещё вина? — очаровательно заботливо спросила Полина.
Я кивнула, и Полина подлила мне в бокал.
— Я тебе покажу, — сказал Мирослав, обращаясь ко мне. — Тебе надо сначала видеть, о чём речь, прежде чем соглашаться.
Я внезапно расхохоталась. Мне стало легко и смешно, что Мирослав опасается, будто я могу не доверять его стилю.
— Я доверяю тебе, — сказала я всё, что могла. — Но картины я с удовольствием посмотрю.
Вино лилось, как родниковая вода, не оставляя тяжести и мути в сознании, но производя безотчётную веру в жизнь теперешнюю и будущую. Мы все сидели вокруг стола, уверенные, что впереди нас ждёт большое чудо, просто потому что мы к нему готовы, и испытывали небывалую лёгкость, какую человек способен ощутить, только когда все его привычные тревоги что-то вдруг лишает значимости и смысла. Ведь в нас всё было таким разным и противоположным, и тем не менее мы все в этот вечер слились воедино.
Бывают города, в которых спать можно сладко, крепко и так, словно тебя упаковали в большую бабушкину перину. Мироздание в этих местах сливается по ночам в одну необъятную гармонию, которая выносит тебя на берег, простирающийся далеко до всех желаний и опытов. В такой гармонии не может быть ничего, кроме, например, всеобъятной любви Кришны, или бесконечного в своей недостижимости морского горизонта, или умиротворённого, уже всё заранее создавшего для тебя искусства. Или детства. Или любви без образа и имени. И больше ничего, ничего не было и не будет там, куда едешь потом, завернувшись в кусочек этой необъятной перины, на полке в плацкартном вагоне поезда. В таких городах ты спишь и живёшь во сне.
* * *
«Согласовано между людями уважаемыми».
(из офиса)
— Три технических спецификации, — возвестил Максим, показывая Ире три пальца. — Три. За месяц. Ещё нормочасы расписывать, ещё отчёт о командировке писать, а теперь ещё и рисовать презентацию. Почему они без картинок не понимают? Я им нарисую пиктограммы в стиле наскальной живописи: человечек, перечёркнутый крестом. Нет людей! Не хватает. Я инженер, а не презентатор. Когда мне три спецификации писать, если меня заставляют то отчёты делать, то презентации рисовать?..
— Кто писал письмо Щедрякову?! — рявкнул из своего кабинета гендиректор, и Максима тут же смыло. — Отдай обратно, пусть переписывает!
Ира открыла окно почты. Через секунду гендиректор вылетел из кабинета.
— А ты напиши от моего имени письмо в финотдел управляющей компании. Акты выполненных работ у нас есть, но деньги не получены, потому что товар попал под санкции, и американцы просят написать для них накладную, которую пропустят таможенники. Всего этого говорить, разумеется, не надо, а только как-нибудь обтекаемо — что мы почти всё сделали и ждём оплату в ближайшее время, но чтоб при этом ничего особо не наврать и не утаить. И что нам на продолжение работ нужны деньги. И мне на стол.
Главный конструктор вдруг вылетел из соседнего кабинета и исчез в коридоре. Вместо него из коридора появилась директор программы и, слегка подправив ногтём малиновую помаду, требовательно воззрилась на гендиректора.
— У нас через час встреча в управляющей компании, — строго сообщила она.
— Я помню. Вы приготовили варенье, которым будем мазать нос господину Щедрякову?
— Мы в прошлый раз мазали. Это не помогло.
— Тогда зачем его опять позвали на совещание? Это же просто стервозный мудак.
— С мудаками ведь тоже можно договориться. Просто немного уважения и терпения, — нравоучительно заметила директор программы, и они с генеральным, интригующе перешёптываясь, удалились в кабинет.
Ира проводила их взглядом и занялась письмом. Через пятнадцать минут вернулся главный конструктор и стал рассказывать ей историю про таёжного охотника и Ми-4. Он всегда рассказывал эту историю, когда его вызывал зам гендиректора без определённой цели. Ира посмотрела на часы — с минуты на минуту должен был написать Доцент, что они собрались обедать. Тогда можно будет отложить мысли про Щедрякова и распоряжения на сорок пять минут.
