— Он мне говорит: "И затем ты мне понадобился, что страшно мне стало. Убьют меня". Показал он мне небольшую выборку… и в самом деле, он у трёх букмекерских контор выигрывает систематически. Да так, что его уже знают. В общем, дед построил матмодель, которая позволяет безошибочно брать ставки. Правда, выигрывает она у него пока пятьдесят-шестьдесят процентов, но он её дорабатывает. И вот хватает он меня за рукав и твердит с горящими глазами, что убить его хотят, потому как с контор он уже сорвал немало и кто-то о чём-то однозначно догадался. Они примерно даже знают, где он живёт. В общем, мой бывший препод пригласил меня, чтобы просить его спрятать на время. Причём на даче нельзя, она рядом совсем. В квартиру тоже нельзя, мы там вчетвером живём. Вот я и подумал — ты же одна, может, сдашь на время старому гению койкоместо? Он готов заплатить сколько угодно, и тебе проще будет, всё-таки дорогое жильё.
Ира несколько секунд осмысливала притчу.
— Почему я? — наконец изумилась она.
— Ну как — почему? А кого ещё тут можно просить? — в свою очередь, изумился Кирилл.
Ира открыла было рот, чтобы сказать следующую банальность, но вовремя осознала, что Кирилл прав. Кого ему ещё просить? Никто из тех, кто тут с ними работал, из тех, кого Ира знала в этом городе, никогда в жизни не проявил бы к полоумного деду не то что сочувствия, но даже интереса. Не говоря уж о том, чтобы пустить незнакомого человека пожить к себе в квартиру. И так людей слишком много. Дышать надо реже.
— Хорошо, пусть приезжает, — сказала Ира. — Но я всё же считаю, что он псих.
— Конечно, — заверил Кирилл. — Он тебе понравится, честное слово.
Ира рассталась с Кириллом и отправилась к своим техзаданиям и деловым бумажкам. В телефоне было сообщение от Арсения: «Привет. Как дела?» Хоть бы тут избавиться от банальности, подумала Ира. Но раздражаться не стала. Выбора у неё особо нет. Пусть приезжает, может, он будет гармонично диссонировать с чокнутым профессором.
* * *
Мастерская, где работал Мирослав, напоминала огромный гараж, забитый вместо приспособлений для механизации передвижения приспособлениями для материализации идеи. Плоды этой материализации в разобранном и в парадном виде стояли штабелями тут и там, наиболее везучие из них висели по стенам. Между ними втискивались шкафчики, коробочки, ящички и столы, заваленные всем необходимым для художества и трёх дней автономного существования, включая сухпаи, электрокофеварку и компактную раскладушку.
Но впечатлило меня не это. В картинах, которые я видела на стенах и на полу, существовала поразительная жизнь. Такой жизни, конечно, не встретишь в реальности, если только не считать реальностью материальную голову и глаза художника. Или нет — её можешь встретить где угодно, только не разглядишь. Он видел то, чего никогда не видим мы, хотя это постоянно вокруг нас. Даже в лицах. Лица, как оказалось, Мирослав особенно любил. Он сказал, что в них скрыто больше всего непостижимых таинств.
Его портреты состояли всецело из непостижимых таинств. В них была неуловимая и сногсшибательная гармония линий и красок, но осознать это всё вместе никому бы не удалось, если только он не безнадёжно тупой человек. И что хуже всего — я вдруг впервые увидела в картине, в холсте, в краске его руку. Я видела, как он наносил мазки, когда его рука двигалась вокруг глаз, губ, носа, когда размашисто скользила по волосам, когда скрупулёзно вышивала одежду. Видела, как эта рука касалась зрачков, чтобы наделить их жизнью и блеском. Это поистине было непостижимо.
— Ну как тебе? — спросил Мирослав. — Не передумала?
Я повернулась к нему и обвела рукой картины.
— Я хочу быть в них.
Мирослав тихонько засмеялся.
— Ты и так в них. Все люди немножко в них.
— Значит, жизнь прожита не зря.
— Ну. Неужели тебе правда нравится эта мазня? — спросил Мирослав небрежно, глубоко смущённый и довольный.
— Мазня? — переспросила я, идя вдоль стены. — Вот эта похожа на Модильяни.
— Это и есть Модильяни. Моя репродукция. Мне посчастливилось как-то лично побыть рядом с ней.
— Репродукция, достойная учителя.
— Знаешь, сколько стоит настоящий Модильяни? Все его пара десятков картин в совокупности оцениваются сейчас примерно в полмиллиарда долларов. На них будут жить и питаться ещё многие поколения.
— Причём питаться получше, чем он, — предположила я.
— Вот это настоящий актив. Не биткоины, не акции Газпрома, не игры на биржах и в букмекерских конторах. Всё это сгорит всего через пару десятилетий, может, даже раньше. А один Шекспир уже четыре столетия кормит несколько английских городов и деревень, где он якобы жил, бывал или был похоронен. Не зря же говорил один прекрасный украинский актёр: «Война преходяща, а музыка вечна».
