Обо всём этом она и раздумывала на платформе электрички под темнеющим небом за новыми высотками — или, скорее, старалась не раздумывать. Её впервые выслушали всерьёз, она впервые тут что-то для кого-то значила, помимо той посредственной значимости, что она несла в себе как штатная единица. Ей впервые в Москве стало
Она так и сделала. А наутро нездешняя необычность, слегка подпорченная ночью обескураживающе здешними топотом и руганью соседей, вдруг выплеснула на неё новой силы волну, когда Ира, выйдя утром в магазин, обнаружила у двери большой букет цветов. Автор послания был ей известен — никто, кроме дяди Валеры и Арсения, в Москве не знал её адреса.
А вечером явился и сам Арсений. Он деликатно постучался в дверь, а когда его впустили, уверенно прошествовал на кухню и устроился там на диванчике, потчуя Иру жизнеутверждающими сентенциями. Его появление в дверях вовсе не повергло Иру в замешательство или растерянность — на юге люди ходили друг к другу в гости, когда им вздумается, без предупреждения и без повода, и как правило их впускали, не осведомляясь о цели визита.
Взвесив своё происхождение, с одной стороны, и теперешнее положение с другой, Ира пришла к выводу, что ей следует расценивать себя как южанку, и тут же вытащила на стол все варенья, конфеты и чаи, которые имелись у неё в наличии.
Арсений, однако, ел мало. Он больше разговаривал, овевая Ирину пустынную квартиру бодрым, как горный ветер, вездесущим чувством юмора. По временам выходил на балкон курить, и Ира, стоя рядом с ним, к удивлению своему замечала, что дым его сигарет совершенно её не раздражает. Когда включили Брайана Адамса, с Ирой что-то произошло — она вдруг сама принялась говорить, и Арсений замолчал. Когда Ира делала паузу, он продолжал молча смотреть на неё, чуть прищурившись, с остатками дымной поволоки в глазах, и вся его крепкая фигура, расслабленно застывшая на диванчике, словно говорила: «Послушай музыку, я всё равно едва понимаю, что ты говоришь». Тогда Ира начинала болтать с новой силой, а дымная поволока и блики лампы в тёмных глазах Арсения становились всё глубже и ярче.
Около одиннадцати вечера Арсений глянул на часы и с досадой заметил, что надо ехать — Ире завтра на работу, не то что ему. Ира воспротивилась. Она внезапно вспомнила, что так ничем и не покормила гостя, а он должен быть голоден. Что скажет дядя Валера? На это Арсений не нашёлся, что ответить. Вместо этого он вдруг, обхватив одной рукой Ирин затылок, поцеловал её. Поначалу Ира дёрнулась — но так неубеждённо, что Арсений тут же обнял её второй рукой за талию. Ира чувствовала себя странно. Только что она тараторила, находясь на своей собственной кухне и вполне владея ситуацией, а теперь вдруг оказалась в чьих-то руках, да так, что ей не особо-то хотелось вырываться. Она вдруг отчётливо поняла, что всё это время собой представляла: не больше, чем маленькую хрупкую щепку в больших взрослых морях, которую волны кидали друг другу, давая натешиться вволю солнцем и звёздами, пока не начался первый шторм. И ей было необходимо, сейчас и всё это время, только одно: защита, которую она могла бы принять.
И она приняла её, расслабившись и дав Арсению свободу, которой он добивался. Отчего же не дать, если всё остальное — только до первого шторма?..
Свобода — вот уж поистине Сцилла и Харибда в одном флаконе. Ты получаешь свободу делать то, что захочешь — и тут же теряешь свободу хотеть то, что делает другой. Получаешь свободу оставаться самим собой — и теряешь свободу меняться. Остановиться в какой-то миг и понять, что тот, кого ты любишь, о чём-то мечтает — о чём-то таком, о чём ты бы в жизни не мечтал, даже не подумал бы — сделать это и получить удовольствие, помноженное на двоих — это и кажется свободой истинной и беспредельной, раздвинутой за грани твоего я и умноженной на бесконечное количество зеркальных отражений — но разве это называется свободой?.. Люди называют это рабством, зависимостью, даже сотворением кумира — но о том, что это — величайшая свобода, заложенная в силу человеческого существа, догадываются лишь единицы.
Авантюрист и пьяница Хемингуэй, лежащий теперь зелёным томиком из серии «Библиотека классической литературы» на кухонном столе, например, прекрасно об этом знал. Может, поэтому и спивался. «Сейчас ты отсюда уйдешь, зайчонок. Но и я уйду с тобой. Пока один из нас жив, до тех пор мы живы оба», — говорил несчастной Марии убитый им, Хемингуэем, герой. Но Мария, тщательно и терпеливо воспитанная Хемингуэем, не хотела уйти. Тогда герой говорил: «Ты теперь — это и я. Ты — все, что останется от меня. Встань». И Мария тогда, начав что-то понимать, встала и, подчиняясь лаконичному, репортёрскому тону Хемингуэя, ушла несчастная, но всё же не до конца.
