И эти лица будут вечны, подумала я. И может быть, через пару десятилетий за них отдадут состояние побольше, чем десяток никарагуанских сигар. Но было кое-что ещё превосходнее лиц. Добрую половину Мирославовых работ занимало море, напоминающее пейзажи Питера Брейгеля. Корабли в различных формах и воплощениях, тяжёлые, парящие, стремительные, пригвождённые, сливающиеся с небом, эфемерные и почти реальные — это была история почище той, что рассказывал мне боцман на палубе Мира. В этой истории была вся родословная чайных клипперов, морские авантюры Дрейка и Колумба, неизведанные таинства глубин и волнующих кровь белых пятен на карте, огни святого Эльма и Дэйви Джонс, бегущий от сирен и вечно к ним возвращающийся, и соединение неба с морем, в котором вечно было и будет сокрыто самое непостижимое и самое притягательное таинство бесконечности и надежды для земного человека.
— Напиши меня, как эти корабли, — попросила я.
Мирослав усмехнулся и слегка покачал головой, но так, что я почувствовала явственно: он меня понял. Он неоднократно пережил всю эту историю и сам был лично и на палубе с Френсисом Дрейком, и в морской пучине с Дэйви Джонсом.
Я сидела на позёрском стуле около трёх часов, слушала музыку из ретроградных колонок и изредка разговаривала, когда Мирославу было нужно, чтоб я поговорила. Он утверждал, что тогда в лице появляется сотня оттенков жизни. Музыку он включал в стиле Элвиса и Пинк Флойд, и всё это было похоже на сюрреализм в чистом виде. Словно старый добрый фильм со смыслом вторгся в мою незамысловатую реальность, и я, как персонажи из этого фильма, не испытывала никаких потребностей, кроме неодолимой жажды счастья, искренности и любви. Здесь и сейчас это казалось такой же простой реальностью, как в другом городе просто, например, сходить в магазин. Нет, здесь мир был тот же, что и везде, но содержимого в нём виделось несравненно больше. Я сама не могла найти ответ, как это получилось и в чём выражалось. Может, виной всему было то, что все незнакомые поначалу люди меня здесь как-то искренне любили и были мне рады. Сколько ни пыталась я это анализировать, я не могла найти ответа, почему, но каждый раз в поезде на Питер боялась втайне — что они просто не разобрались, ошиблись или всего-навсего на время увлеклись и вот-вот оставят меня самой себе, как самим себе предоставлены все люди в этом мире.
Но этого никогда не происходило. Где-то ещё глубже, ещё более втайне я предполагала, что виной был Мирослав. Моё начало знакомства с Петербургом через Мирослава. Он и сам был необычайным совмещением реальностей, и меня каким-то образом сумел туда затащить. В моём родном городе я видела немало самозабвенно-жизнелюбивых людей, но таких людей в себе — никогда. Мирослав тщательно выбирал, какую жизнь ему любить. Он видел корабли в лицах незнакомых женщин и отказывался реагировать на реплики, на которые нельзя было ответить фразой из советских фильмов.
— Почему ты пишешь людей именно так? — спросила я и, поскольку он не отвечал, добавила: — Ты видишь их отражение в какой-то другой плоскости?
— Он видит ваше отражение в кофейнике, — изрёк Мирослав и сдержанно улыбнулся. — Когда ты слушаешь музыку, ты ведь не ждёшь услышать там звуки природы. Художественные тексты не должны описывать повседневность, а изобразительное искусство не должно фотографировать. Для всего есть своё предназначение.
— Передача эмоции?
— Если совсем обобщённо. На самом деле это всегда какое-то знание о мире. Вот все знают, что Шерлок Холмс — выдуманный персонаж, а его дедукция имеет некое количество скользких для сэра Дойля моментов. Но можешь ли ты, положа руку на сердце, убедить себя, что ты с ним не знакома и он не самый гениальный в мире сыщик? А после того, как его сыграл Ливанов? Шрифт Таймс ни с чем нельзя спутать. Ты просто вынуждена теперь жить с полным знанием о Шерлоке Холмсе и его уникальности. Полным не потому, что вы хорошо общались, а потому, что у тебя была великая возможность воссоздать его в своём разуме, основываясь на том, что в реальности существовало. Так действует любое искусство. Оно не наставляет тебя, но даёт тебе возможность воссоздать.
Я посмотрела ещё раз на его парящий корвет и поняла, что если я только воссоздам его в полной мере в своём разуме, жить прошлой жизнью уже станет невыносимо. А я не была ещё вполне уверена, что могу жить другой. Полина приглашала меня, конечно, переехать в Питер и общаться с этими удивительными людьми каждодневно, но кроме насыщения искусством и уроков йоги, трезво рассуждая, чем обеспечивать себе остальные присущие человеку потребности? Это я пока не представляла.
Я замолчала, слушая гипнотические водопады Astronomy Domine, а в голове медитативно повторялись слова песенки, услышанной на яхте:
