Мы наконец добрались до моей квартиры, Вика тут же отметила, что я стал жить намного уютнее, ей у меня нравится, настоящая европейская квартира Мне после ее слов захотелось добавить, что как бы мне не пришлось загонять всю эту велюровую мебель, югославскую стенку и вьетнамские ковры, купленные на первые гонорары от пацанок «Ах!», но, конечно же, промолчал, а Вика принялась выкладывать из своей сумки подарки.
— Да мы тебя разорили, — сказал Жека восхищенно. Он тут же бросился примерять кожаную куртку.
— Успокойтесь, мальчики, это невозможно сделать.
Потом она выставила на стол бутылки и вручила нам по пачке купюр. Мы выпили.
— Как прошли гастроли с Распутиным? — спросил я.
Вика сказала, что вполне нормально, такого массового психоза она еще не видела.
— А как чувствует себя Распутин? — снова поинтересовался я.
— Плохо. Он очень расстроен. Да, достали мы его неплохо.
— А ты бы не могла меня познакомить с ним? — спросил Жека. Я на него недоумевающе глянул: ему-то это зачем?
Вика тоже пожала плечами:
— Я могу, но зачем тебе это?
Жека отпил виски и сказал, что он давно уважает этого смышленого парня, ему больно видеть, как он мучается, он, Жека, смог бы ему помочь в сложной ситуации.
У меня от неожиданности закололо в боку.
Ты что, совсем ошалел?
— Прошу не беспокоиться о моем здоровье, — сказал Жека. — Я нравственно и физически в форме… Подожди-ка, Юраня, мы сейчас с Викой кое о чем потолкуем.
Они вышли в другую комнату. Я подумал, что Жека спятил, придумал какую-то басню, а на самом деле они преспокойно сексуют, пока я глотаю виски. Я хотел уже подняться, чтобы осторожно приоткрыть перед собой дверь, но на меня выглянула довольная рожа Жеки. За ним вышла Вика.
— Мальчики, мне было приятно вас видеть, — сказала. она.
— Ты что, собираешься?.. А как же продолжение? — хмыкнул я.
— Не получится. Я говорила Жеке. Ждет жених… Так что потерпите.
Она улетучилась.
— Порядок, — сказала Жека.
— Какой еще порядок?
— Мы качнем этого Распутина как следует…
— Каким образом?
— Ты чудак… Видишь, я, в отличие от тебя, выражаюсь мягко и интеллигентно… Я помогу этому мальчику. По моей просьбе ты не напечатаешь главную бомбу в своей жизни… О нем, конечно же…
— Так, так, — я начинал кое-что понимать. — Но я здесь не при чем. Понимаешь?
— Понимаю, но объявка будет очень солидная. Мы покроем все эти «Ах!»…
— Рискованно, но гениально, — сказал я и поднял бокал за здоровье Жеки.
Передо мной было сизое марево — расплывчатое, поглощающее лица и дома, машины и улицы. Я жил в этом мареве и мне временами казалось, что меня больше не существует, — это мои воспоминания, а сам я, бестелесный, невидимый для других, летаю в этом мареве, не понимая происходящего. Такое было со мной, когда я ехал в поезде на Север. Денег не было ни копейки, в мешке лежал последний сухарь, я грыз его и обессиленный от голода засылал, а когда просыпался, то начинал думать — я один в этом поезде, поезд несется в бесконечность по безрельсовой дороге, никто не может его остановить… Я не мог понять, кто же едет рядом, лица начинали исчезать, я почти терял сознание.
Я мотался по Москве, простаивал у кабинета следователя Замковца, отвечал на его вопросы, возвращался домой и лежал по десять часов кряду. Я не мог ни с кем разговаривать: отвечал невпопад на вопросы жены, мне никто не звонил. Я исчез для всех — администраторов, директоров филармоний, руководства своей организации. Иногда оказывался у Джалилы и не понимал, что со мной происходит, отношения наши уже не были прежними, но я не задумывался над этим, я выходил от нее более-менее понимающим происходящее.
— Что говорит следователь? — спрашивала Джалила.
Я принимался вспоминать. Ах, да…
— Запомни, ты не уйдешь. Никто еще не уходил. Говори, кому ты давал взятки, ведь не мог же ты, уличный, никому не известный, вот так прорваться…
Я знал, что у него все рассыпается, как рассыпается в эти дни у меня, но он еще цепляется, у него есть еще время, а у меня его почти не остается, скоро моя тусовка, обнищавшая, растерянная, разбежится куда глаза глядят, кого-кого, а их подберут, останется только Кречет, он сидит на юге, занимается подводной охотой и играет на компьютерах; иногда он звонит мне и говорит, чтобы я бросал все и приезжал к нему, но я никуда не могу уехать, ежедневно я хожу к следователю Замковцу и выслушиваю его угрозы. Он говорит, что Автандил раскололся, где я закапываю свои миллионы, туда уже выехала бригада, и я могу считать себя нищим человеком, точно таким же, как следователь Замковец и всё нормальные люди вокруг. Я слушаю этот бред, киваю головой и молчу.
— Почему ты молчишь?! — спрашивает он.
— Вы больной человек, у вас воспаленное воображение и ненормальная психика, — говорю я, — вам надо лечиться…
Он носится по кабинету и говорит, что засадить меня в камеру — дело всей его жизни…
В один из дней жена позвала меня к телефону, я еле поднялся с постели, услыхал в трубке голос Вики Ермолиной:
— Мне надо срочно встретиться с тобой…
