Михаил пробежал несколько комнат, перепрыгнул через разбитые лестничные пролеты, снова побежал по коридору, но тут перед ним выросла огромная куча разбитого кирпича и бетона. Пришлось выбираться наружу, и тут он почти нос к носу столкнулся с человеком в военной шинели и… без погон! Что-то подсказало Михаилу эту мысль — может, опыт, а может, просто интуиция, и он, не задумываясь, крикнул по-немецки: «Schnellher! Wir gehen zusammen!»[1]
Он узнал Гусева, он узнал в нем того самого полковника медицинской службы, которого видел во дворе больницы рядом с машиной, когда они вышли из двери с Турминовым. И этот человек тоже узнал Сосновского. Наверняка он посмотрел на него, когда Михаил валялся в беспамятстве. И сейчас, услышав от этого подозрительного человека фразу по-немецки, а немецкий Феникс наверняка знал, он опешил и на миг растерялся. И этот миг решил все. Сосновский успел сократить расстояние, и, когда Гусев поднял автомат, чтобы остановить незнакомца и задать пару вопросов, Михаил был уже почти рядом. Почти, потому что ему не хватило всего какого-то метра. Он понял это в последний момент, понял с горечью, потому что сейчас ударит короткая очередь — и все, враг уйдет!
Но Гусев сплоховал. В какой-то момент он запаниковал, подпустил неизвестного человека близко к себе и никак не мог решить, свой это или чужой. Он невольно отшатнулся, его нога соскользнула с расщепленной доски, и он опрокинулся на спину. Михаил рванулся навстречу и успел поймать полковника за отворот офицерской шинели.
Мир замер, и только на ветру поскрипывала какая-то конструкция, и снег летел в лицо от порывов ветерка. Руки Гусева пытались ухватиться за край стены, но кирпич крошился, падал вниз и с шумом разбивался о бетонный пол. Это был пролом перекрытия, который вел в подвал. Виднелись какие-то искореженные конструкции, камень. Тело Гусева чуть раскачивалось, и от этого держать его одной рукой было тяжело. «Сколько я еще продержу его. Минуту, две?» — подумал Михаил и прохрипел:
— Не трогай стену, хватайся за мою руку!
— Не возьмешь меня, не возьмешь, — со злобой прошипел Гусев.
— Дурак, я тебя уже взял, — отозвался Сосновский. — И я же могу тебя сейчас бросить. Ты труп, если я отпущу тебя, понимаешь? Держись за меня, дурень!
И Гусев все же ухватился за толстое сукно шинели Сосновского. Михаил перехватился удобнее пальцами и стал пытаться вытянуть противника наверх. Сил не хватало, мышцы были напряжены до предела, но он все равно тащил его. Гусев тоже терял силы, его голова показалась над провалом, и тогда Феникс ухватился за какую-то балку и замер, чтобы дать себе передышку.
Но нельзя было останавливаться, в любой момент могло еще что-то сломаться, обрушиться, осыпаться, и Михаил снова стал тянуть своего противника. Они боролись неизвестно сколько времени, пока Сосновский наконец не выволок на край проема Гусева и не откинулся сам на спину.
Так они лежали около минуты, дыша с хрипом, со стоном пытаясь пошевелиться. Было ощущение, что порвались все мышцы рук, плеч, спины… Сосновский повернулся на бок, а Гусев уже тянул к нему руки. Михаил перехватил кисть противника у самой своей шеи и прижал ее к камням. Гусев хотел поднять другую руку, но не смог и снова обессиленно упал лицом на камни.
— Что ты все дергаешься, Гусев, или как тебя там? — прохрипел Михаил. — Все кончилось для тебя, все! Тебе не уйти… Сдавайся, дурак, жить будешь… Все кончено, Феникс…
Когда Буторин с саперами прибежали к пролому, они увидели странную картину. Один человек с ободранными в кровь руками, ругаясь последними словами, пытался ползти по камням, а за ним следом полз Сосновский и пытался ухватить его за сапог. Вот он схватил край шинели и замер, тяжело дыша. Гусев скрипел зубами, впивался пальцами в каменное крошево, но не мог сдвинуться с места. Оба обессилели до предела. Один — пытаясь спастись и скрыться, другой — пытаясь спасти. Буторин посмотрел на кровавый след от пролома до места, где лежали Сосновский с Гусевым, и покачал головой: как же он смог его вытянуть?!
Саперы подбежали к Гусеву, повернули его на спину и быстро обыскали. Стоять Феникс не мог, и его усадили прямо на камни у стены. Буторин помог встать Михаилу, но того тоже не держали ноги, и пришлось его также сажать у стены. Абрек, скаля желтые клыки, стоял напротив Гусева и не сводил с него злобных глаз. И только теперь Виктор обратил внимание, что пошел снег. Крупными хлопьями, в абсолютно спокойном воздухе. Снег падал тихо, словно небо выпускало из рук последнее, самое мягкое свое одеяло. Белый пух ложился на вывернутые взрывами камни, на почерневшие балки, на проржавевшие осколки железа и накрывал их, как мать укрывает ребенка после кошмара. Следы войны — воронки, искореженная техника, пустые глазницы окон — постепенно исчезали под этой немой пеленой. Даже воздух казался чище, будто снег вымывал из него запах гари и пороха.
