Однажды созданный, Цифровой Левиафан обладает собственной логикой развития. Она не слишком сильно зависит от его конкретной архитектуры, и в этом смысле цифровой Левиафан существенно более прочен, чем, например, Левиафан сталинский. Более того, цифровой Левиафан прочнее и монстра, или серии монстров, которые нам предлагает поздний капитализм. Гипернормализация заставляет думать, что поздний капитализм очень нормален и очень устойчив, но его модель существует пока всего несколько десятилетий, и уже видно, как она пошла вразнос. Режим перешел от состояния относительной стабильности к состоянию перманентного бунта, и только сознательная организация войны всех против всех несколько спасает положение. Впрочем, эта война делает Цифрового Левиафана еще сильнее — именно по тем причинам, которые описывал Гоббс. Получается, что мировое цифровое государство требуется для того, чтобы люди, которые под воздействием соцсетей продолжают делиться на фракции и колошматить друг друга, не поубивали один другого. При этом самые умные из власть имущих понимают, что ввергли мир в хаос, возврат из которого возможен лишь революционным путем, через социальную сингулярность. Сингуляность — это точка, в которой привычные законы вдруг утрачивают свою силу, и становится невозможным предсказать поведение системы. Социальной сингулярностью был, например, 1789 год во Франции или 1917 в России, и в мировом масштабе дело явно идет в такой же точке невозврата, точке, напоминающую информационную черную дыру. Никакое воздействие на эту дыру не будет иметь эффекта, к которому мы привыкли — звезда, упавшая на нее, не родит взрыв и вспышку, а просто пропадет из виду. Точно так же в общественном смысле в момент социальной сингулярности будет бесполезно опираться на привычные механизмы воздействия. Средства массовой информации пропадут с горизонта, как та звезда, механизмы принуждения утратят силу, слежка станет бесполезной, и даже столь мощный инструмент управления, каким являются соцсети, высохнет и погаснет. Как тогда пойдет процесс эволюции с запрограммированной вилкой на необогов и неолюдей?
Это для власть имущих страшное будущее, будущее, которого они всеми силами стремятся избежать. Попытка с помощью Цифрового Левиафана организовать технологическую сингулярность, миновав социальную, объясняется осознанием кандидатами в необоги того, что наше настоящее-будущее — это, если перефразировать Юрчака, «навсегда, пока внезапно не закончится».
То есть совсем-совсем не навсегда, а может быть, очень ненадолго. Именно поэтому они бросили все силы на достижение «технологической сингулярности». Что такое технологическая сингулярность? Это, собственно, и есть полное торжество Цифрового Левиафана, тот момент, когда он будет держать под своим контролем всё и всех — необогов и неолюдей, государства и институтции, глобальные рынки и армии, науку и механизмы управления массовым сознанием, архитектуру глобального мира и алгоритмы ее создания.
Здесь, в этих возможностях менять архитектуру, впрочем запрятано «кощеево яйцо» нового Левиафана. Он сможет это делать, лишь выйдя за собственные пределы — например, если будет иметь того, кто им управляет. С другой стороны, тот, кто им управляет, всегда будет представлять для Левиафана опасность — так Сталин всегда представлял опасность для собственного Политбюро.
Поэтому инстинкты Левиафана будут направлены на то, чтобы подчинить и это существо, и когда-нибудь это случится. А тогда Левиафан станет уязвим, очень уязвим для сингулярности нового типа, о которой мы поговорим ниже — сингулярности одновременно социальной и человеческой. Одна из стратегий Левиафана может заключаться в том, чтобы создать нового Левиафана параллельно себе — для внешнего управления и производства архитектурных революций, для контроля за управителем-контролером, пока тот еще будет действовать, и, наконец, как продукт сверхэволюции.
Ибо вместо того чтобы произвести разделение
Поставленная проблема требует от человека страшной свободы.
