Технократы всегда нуждались в инвесторах, таким образом уже давно родился запрос на технооптимизм. В разные времена его мировоззренческое обоснование принимало разные формы, а в наше время пошло по самому простому пути. Этот путь — отрицать существование сознания или так его переопределить, чтобы проблема исчезла с глаз долой. Пытаются описать сознание как сумму когнитивных и поведенческих функции, как декартовскую машину, которую можно разобрать на части. В таком описании, через сумму частей, сознание перестает содержать нередуцируемый, метафизический аспект, и по сути перестает быть самим собой.
Интересно, что в 1920-30-е годы, во времена Бертрана Рассела и позитивистов, считалось, что физика никак не отрицает сознания. Более того, мыслители той поры активно работали над определением границ науки и прекрасно понимали, что сама наука — это форма познания, а следовательно, и сознания. Даже если пользоваться машинными аналогиями, нельзя описывать работу мотора автомобиля, при этом утверждая, что автомобиля не существует. В таком случае может идти речь о стендовой модели мотора, да и тут возникнет вопрос: а с какой целью мы описываем стендовую модель, зачем она нужна? Это чисто абстрактные входы и выходы, и некое устройство, висящие между ними в пустоте?
Допустим, мы провозгласили существование автомобиля никому не нужной метафизикой, и описываем мотор исходя из его собственных «свойств». Но тогда можно ли рассуждать о лучшей или худшей модели, о лучшем или худшем моторе, лучшей или худшей физической теории? Лучшей или худшей она может быть лишь по отношению к реальности, которую она описывает. Провозглашая физику «вещью в себе», мы прекращаем развитие физики.
«Физика ради физики» перестает быть физикой — это несколько напоминает влияние на искусство тезиса «искусство ради искусства». Можно аргументированно показать, что этот тезис убил искусство, вынув из него душу и стимул для развития. Чтобы развивать нашу стендовую модель мотора и делать ее совершеннее и лучше, нам придется прийти к концепции автомобиля как единого целого. То есть, в случае с сознанием, вернуться к тому, что провозглашается «метафизикой».
Да, сознание в целом — это метафизика, в то время как какие-то аспекты его работы можно объяснить физикой. Но этот принцип вообще нормален для науки, мы им пользуемся, даже когда говорим о развитии вычислительной техники. Работа процессора последней модели — это физика, но его совершенствование и цель его совершенствования, и появление через год нового, более совершенного процессора — это метафизика. Более того, метафизика — это и рассказ о работе реально существующего процессора. Мы можем описать через физику голосовые частоты девушки, рассказывающей на стенде о том, как работает мотор, можем описать молекулы духов, которыми она пользуется, но сам ее рассказ о том, как работает мотор, будет чистой метафизикой.
Мартин Хайдеггер понимал нынешний торжествующий футуризм как предельное выражение историзма: «Когда историзм достигнет полноты, он захватит также просчитывание будущего, полагая при этом получить власть над «вечностью».
Просчитывание будущего — главная, пожалуй, технология «четвертой промышленной революции» — нужна для получения над ним власти. Когда это просчитывание находится под контролем существующих правительств, оно необходимо им для проецирования своей власти в будущее. Но все больше это «просчитывание будущего» переходит в руки технократических элит, которые все чаще определяют политику государств, но еще пока не правят ими впрямую — прежде всего потому, что не могут скрыть свое презрение к демократии.
Власть над историей нужна им затем, чтобы ее не терять, а для этого историю желательно раз и навсегда остановить. Крах коммунизма в 1991 году был принят за окончательную победу просчитывания будущего, но расчеты на конец истории оказались не совсем точными. Конец истории — динамический процесс, нуждающийся в постоянном контроле и обратной связи.
Просчитыванием будущего и проецированием в него власти или разнообразных схем захвата власти занимаются в мире десятки институтов. Цель вариативных планов и концепций, над которыми трудятся эти институты, именно в сохранении власти и собственности в руках тех, кто подобные исследования заказывает. «Если мы хотим, чтобы ничего не менялось, нужно изменить все», говорил герой романа Томмазо ди Лампедуза «Леопард».
Внутренняя суть власти, на которую дает право лишь капитал, не должна меняться, при этом внешние формы этой власти сменяемы и обсуждаемы. Как у Лампедузы: возможно, сардинский король для этой цели послужит лучше неаполитанского. Диктатура технократов, скрытая или прямая, может рядиться в одежды республики или монархии, авторитарного правления или олигархического, главное состоит в том, какие решения принимаются и кто является их бенефициаром.
