— Государь сейчас в Царском Селе, оттуда и отправится в Румынию. Он не захотел уезжать с Варшавского вокзала, как в прошлый раз, чтобы избежать стихийной патриотической манифестации. Разумеется, охрану мы усилим, я тотчас распоряжусь, — граф достал перо из чернильницы, придвинул к себе лист бумаги с грифом министерства.
— Пусть для дворцовой полиции срочно изготовят копии портретов и словесные описания тех преступников, которых мы знаем, — присовокупил Григорий Денисович. — Хотя это не гарантирует безопасность. Помните их кредо? «Революционер — человек обреченный». Нам надо не ждать удара, а опередить врага.
— Но как?
Платонов вернулся в кресло, сел и расправил образовавшуюся складку на брюках.
— Если я прав насчет того, что они — идейные наследники «Народной расправы», то, может быть, есть и реальная связь между ними и бывшими сообщниками Нечаева.
— Главные сообщники на каторге.
— А где сейчас сам Нечаев? В каких условиях его содержат?
— Он в каторжной тюрьме в Вильно, — сказал министр двора, но что-то в его голосе не понравилось Григорию Денисовичу, близко знавшему графа Адлерберга не первый десяток лет.
Коллежский советник пристально посмотрел на министра, неожиданно заставив того смутиться.
— Ваше сиятельство, умоляю дать мне правдивый ответ.
Граф стушевался еще сильнее.
— Григорий Денисович, речь идет о государственном секрете, который известен всего нескольким высшим сановникам.
— Я начинаю думать, что мы в самом деле подвергаемся колоссальному риску.
Министр глубоко вдохнул и выдохнул, как перед тяжелой ношей.
— Пугаться не стоит. Ввиду беспрецедентной опасности, исходящей от данного лица, государь повелел заточить Нечаева в Петропавловскую крепость. Навечно.
Записка на официальном бланке, украшенная подписью графа Адлерберга с длинным-предлинным хвостом, без труда обеспечила Григорию Денисовичу доступ в архив Петербургской судебной палаты. Материалы процесса «Народной расправы», к счастью, хранились именно здесь — в отличие от дела ее основателя, который был судим двумя годами позже в Москве. За открытыми заседаниями, состоявшимися в июле 1871 года, Платонов следил не слишком внимательно, так как более чем хватало обязанностей по службе. Теперь он лихорадочно восполнял этот пробел.
Известие о тайном заключении Нечаева шокировало его. Разумеется, коллежский советник знал, что русские монархи время от времени прибегали к подобным мерам. Достаточно было вспомнить горькую участь свергнутого императора-младенца Ивана Антоновича17. Роман о нем, сочиненный литератором Данилевским, с позапрошлого года лежал без движения в цензурном ведомстве и для сведущих людей при дворе был секретом Полишинеля. Но после всех реформ и либеральных веяний нынешнего царствования Григорий Денисович искренне полагал, что от столь жуткой практики царь-освободитель отказался.
— Как же так можно, граф? — были первые слова, которые вырвались у него после сообщения Адлерберга.
— Вы не представляете, о ком говорите. Это настоящий бес, исчадие ада.
— Про бесов господин Достоевский написал, конечно, бойко, но всё же18… Был законный суд, был приговор. Право, еще на костре сожгли бы.
— Воля государя и есть первейший закон, — неохотно парировал министр.
Погружаться далее в спорную тему он явно не желал. С его слов Платонов также узнал, что идеолога террора, собственноручно убившего своего сподвижника, держат в полной изоляции, в камере Алексеевского равелина. Доступа к нему нет ни у кого, кроме коменданта, министра внутренних дел и шефа жандармов. Любая связь с внешним миром запрещена. Более того, имя и фамилия узника не упоминаются ни в каких документах.
— Так что голова у их организации отсечена, — подытожил Адлерберг.
Григорий Денисович только подкатил глаза к потолку вместо ответа. Ныне, взявшись за архивные папки, он в первую очередь обратился к фотографиям причастных к «Народной расправе». Третье отделение запечатлело всех, кто фигурировал в широком списке подозреваемых и был хотя бы однажды допрошен его следователями. По делу в общей сложности проходило сто пятьдесят два человека, из них предстали перед судом семьдесят семь.
Шестерых, остававшихся на каторге или в сибирской ссылке, он отмел сразу. Остались получившие малые срока, оправданные или вовсе отделавшиеся более-менее легким испугом. Внимательный перебор карточек, снятых в фас и профиль, сравнение их с рисованными портретами членов группы Кречета заняли всё время до закрытия архива и продолжились с утра в пятницу. Понимая, что за прошедшие годы гипотетические подозреваемые могли заметно измениться, Платонов был крайне придирчив.
