В свой замысел Кречет посвятил его незадолго до выезда на Новую Исаакиевскую. Конечно, Медведь давным-давно понял, что революция для каждого из них — это путь в один конец, но Надежду на миг стало жаль. Эту кличку она выбрала себе сама, когда пришла к ним. Тогда, говоря начистоту, создалось впечатление, что пользы от взбалмошной девицы не жди. Вскоре он понял свою ошибку. Если бы не деньги, вырученные от продажи ее побрякушек, еще неизвестно, смогли бы они дотянуть до нынешнего момента или нет.
Надежда так рвалась в бой, что Кречету приходилось осаживать ее. Во вторник, когда они все вместе собрались на даче в Парголово (дача тоже была ее отца), ему, Медведю, на пару с Греком перепало немного критики за Малую Мещанскую. Дескать, место нашли так себе, напоролись на каких-то людей. Раньше, будучи помоложе, Медведь вспыхнул бы, как сухой хворост. Теперь же спокойно ответил: «Ну, извини. Исправимся». Место было как место. Он сам чуть не снял комнату в том доме, когда вернулся в Питер в октябре.
«Успеете исправиться, да», — сказал Кречет и ухмыльнулся. Вообще, встреча прошла на удивление тихо. Главная акция приближалась, заставляя отрешиться от лишней суеты. О том, какая и кому отводится роль, Кречет пообещал рассказать после дела с ювелирной лавкой. Не идти на это дело было никак невозможно: и старая кубышка закончилась, и от нового запаса наличности оставались сущие гроши. Хорошо, что большую часть должны были взять в виде золота, серебра и камушков — их примут везде, обменяют на монеты и ассигнации.
На богатство Медведь был не падок. Батюшка преподавал в Калужской духовной семинарии, но почтение к церкви ему не привил. За ее пышным фасадом Медведь не различал внимания к отдельному маленькому человеку, только материальную подоплеку и фальшь. Поэтому в отрочестве, когда запоем читал исторические книжки, симпатизировал духовным подвижникам, нестяжателям, был потрясен мужеством протопопа Аввакума. А потом, открыв для себя в старших классах гимназии запрещенных теоретиков социализма, совсем отвернулся от веры.
