Он был очень мил, хотя говорил со мной осторожно, опасаясь, что каждое его слово может завтра оказаться в газетах (типичный страх известных людей). Мне было немножко неприятно, потому что я-то знала, что он не должен бояться меня. Изо всех людей я, пожалуй, была одной из последних, кто причинил бы ему вред. Я чувствовала его позитивную энергетику. Он был очень и очень хорошим человеком. Он излучал теплоту. Однако, к сожалению, не знал, что может мне доверять, и оттого совершенно не мог расслабиться – чувствовалось, что он был напряжён и контролировал каждое слово.
К тому же каждый раз, когда мы заговаривали, даже перебрасываясь парой незначительных фраз, за нами наблюдали полицейские, которые были с ним, а также три гувернанта, которые по части своей бдительности были хуже полицейских. Вероятнее всего, это были детективы в штатском, но один из его братьев уверял меня, что они всё-таки их гувернанты. Вся эта засекреченность и отсутствие доверия были очень неприятны. Тебя заранее подозревали в предательстве, пока не докажешь обратное.
На первый взгляд, у Господина N было всё: положение, богатство, власть, любые материальные ценности, но не хватало одного важного компонента, чтобы всем этим наслаждаться сполна: свободы. Он не мог расслабиться и делать всё, что ему вздумается, потому что на его плечах лежало бремя ответственности за своё положение. Во многом это бремя было преувеличено, но он не был революционером, как один из его знаменитых дальних родственников. Он молча принимал правила, построенные до него, даже если эти правила во многом устарели, а некоторые даже в корне своём были неправильны. На него оказывалось огромнейшее давление со стороны старших, и он ему поддавался. Это не делало его хуже или лучше (на самом деле, не поддаться этому давлению было сложно), просто он был пассивен, впрочем, как и большинство английских мужчин…
Как-то я встретила его ещё раз. Я не заметила его и просто танцевала сама по себе. Потом, решив пойти в туалет подправить макияж, спиной к залу я стала протискиваться сквозь плотные ряды танцующих. Вдруг кто-то ласково потрепал меня по голове. Это был он. Нет, он не узнал меня. Он потрепал по голове Девушку, а не Меня. Прошло три недели, и всякое воспоминание о том, что мы уже встречались несколько раз, изчезло из его памяти. Я не виню его, ведь он встречает столько новых людей каждый божий день. Было совершенно естественно, что я не осталась в его памяти, но всё-таки это огорчило меня. Так я впервые поняла разницу между людьми известными и неизвестными: ты их помнишь, а они тебя нет. Я в некотором роде казалась себе героиней рассказа Стефана Цвейга «Письмо Незнакомки», но в отличие от неё никаких романтических чувств к N я не испытывала, хотя и находила его привлекательным. Даже не знаю, как это объяснить, я просто очень хотела с ним пообщаться, потому что он был другой, не такой, как все, а это интересно. К сожалению, в его глазах я ничем не выделялась: симпатичная девушка из клуба, каких вокруг миллион. Все эти противоречивые чувства промелькнули во мне, но я беззаботно улыбнулась ему. Он, смеясь, стал показывать на парня, танцующего рядом с ним: «Это не я, это он. Ха-ха. Это он».
Наша последняя встреча с N произошла месяц назад. Он был с друзьями. Я не стала к нему подходить. От меня не осталось и следа в его информационном поле, я знала это, поэтому у меня не было никакого права на его пространство. Ему было хорошо, весело, он танцевал.
Я танцевала с друзьями в том же зале. Мне тоже было хорошо. Атмосфера в клубе была очень позитивная. Я танцевала от души, я чувствовала музыку, и моё тело пропускало её сквозь себя. Я полностью растворялась в музыке, отдаваясь ей, чувствуя слова и мелодию каждой клеточкой своего тела.
Вдруг меня остановили: «Сейчас же перестань так танцевать!»
Я обернулась. Его детектив-гувернант стоял передо мною. Оказалось, что один из близких друзей N наблюдал за моим танцем, и детектива-гувернанта это беспокоило. Запретив мне танцевать, он попытался вытеснить меня из зала, но друг N его остановил, покачав головой и сказав: «Нет, нет. Нельзя». Детектив-гувернант посмотрел на меня злобно, но отошёл. Я больше не танцевала, настроение у меня пропало. Да, я не спорю, что танцевала откровенно и сексуально. Да, я привлекала чьё-то внимание, но это не было моей целью, потому что тот, чьё внимание мне уже давно было дорого, не видел моего танца, а никого другого мне привлекать не хотелось. Я танцевала для себя и именно так, как чувствовала музыку, я бы не двигалась так под волынку или контрабас, музыка была сексуальной, и я не могла танцевать хорошо, не будучи на такой же волне. Я недоумевала. Если это неприлично – танцевать так, то значит, неприлично и ставить подобные песни. Зачем тогда вообще ходить в клубы? Запретить! Всё запретить! Девушки в его компании не танцевали, они переминались с ноги на ногу или стояли у стенок в красивых платьях. Комильфо.