В десять лет с ним приключилась беда, наложившая серьезный отпечаток на характер. Во время повальной эпидемии шестьдесят второго года какой-то микроб проник в его спинной мозг и, прежде чем был остановлен и уничтожен, успел произвести немалые разрушения в двигательных центрах ног, усадив графа Роберта в инвалидное кресло на колесах. Правда, медицинские авторитеты разных стран в один голос сулили полное исцеление, но требовали выждать более зрелого возраста, дабы отбушевали подростковые гормональные бури. За время болезни Роберт, как выражались, обрел чрезвычайную охлажденность ума, резкость в суждениях и скрытность намерений, что весьма и весьма осложнило его отношения с окружающими. Кроме того, у него неожиданно обозначились четкие политические взгляды; как ни странно, в семье добродушного философа Олбэни, невероятно далекого от каких бы то ни было государственных коллизий, вдруг появился фанатичный поклонник короля Ричарда и всех его деяний! Близость к трону позволяла сыну корнуолльского властителя видеть монарха достаточно часто, и он никогда не упускал такой возможности.
К удивлению Олбэни, Ричард заинтересовался необычным отпрыском знаменитого рода, и после двух-трех бесед король заметно приблизил его к себе, введя в самый ближний круг. Он привез Роберту кресло с электрическим двигателем и всевозможными сервоприводами, и жужжание этого чуда техники раздавалось под сводами Уайтхолла, Хэмингтона и Челтенхэма куда чаще, нежели шаги самого герцога Олбэни. Ричард охотно брал своего юного сторонника в дальние поездки, чтобы в дороге наслаждаться его ученостью, да и в Коронном Совете Роберт тоже был частым гостем. Дин, разумеется, был в курсе такого положения дел, и теперь в их задушевных отношениях, начавшихся с самого детства Роберта, появились запретные темы, которых деликатно избегали и тот и другой – как-никак, один стал убежденным английским патриотом и доверенным лицом короля, второй так и остался одним из руководителей ненавистной оккупационной администрации. И все же дружба иной раз пробивалась сквозь дипломатию, создавая риски и осложняя политику.
Миновав шедевры мастеров паркетного дела, Диноэл ступил на каменные плиты холла левого крыла и остановился перед широкой дверью темного дерева со стандартным кельтским узором кованых петель. Он входил в число немногих избранных, имевших право заходить в графские покои без доклада. Да где же тут у него камера? Забыл… Ага, вот. Дин разглядел запрятанный в резьбе дубового профиля черный глазок, сделал ему «козу», постучал и вошел.
Это была даже не комната, это был зал, сплошь завешанный и заставленный радиоуправляемыми моделями самолетов всех масштабов, моделей, всех времен и народов. Дальше, по анфиладе, была видна мастерская, да что там мастерская, цех для склейки, сборки, ремонта и покраски, оборудованный так, что даже не специалисту, а человеку, просто кое-что повидавшему в жизни, с первого же взгляда становилось ясно, что здесь царствует профессионализм самого что ни на есть высочайшего уровня. В углу у окна, возле уходящих к потолку шкафов со справочниками и чертежами, стоял рабочего вида стол, смахивающий на верстак, за которым в кресле, наводящем на мысли о пилотах и космических модулях, сидел коротко стриженный белобрысый мальчишка – он всегда стриг себя сам, не страшась самых озадачивающих результатов, никому не позволяя себя коснуться, – худой до костлявости, со странными светло-серыми глазами. Эти глаза, полупрозрачные, с черными сверлящими зрачками, всегда смущали Диноэла.
– Привет, Роберт. Ну как тебе новый «Тандерболт»?
– Потрясающе, сэр Диноэл, потрясающе. В этот раз я вам благодарен как никогда. Такого великолепного обзора из кабины я еще не встречал. Сбросьте эти бумажки на пол и садитесь.
– Да, кто бы мог подумать в мое время, что авиамоделизм поднимется до таких высот… Но вот «Москито», Роберт, признаюсь, все же не дает мне покоя.
– Ох, сэр Диноэл, боюсь, это превращается у нас в больную тему. Я еще раз просмотрел все – все каталоги, все справочники. Сэр Диноэл, скажу откровенно: мы гоняемся за призраком.
– Понимаю тебя, Роберт, возможно, ты прав, но трудно переубедить человека, который видел такое собственными глазами. Помнится, я даже разговаривал на эту тему со Скифом.
– Сэр Диноэл, я ведь даже написал старику Ичиро в «Хасегаву». Если уж он не знает, не знает никто.
– Он ответил?
– Пока нет. Сэр Диноэл, тут возможны два варианта. Первое – это была модель, которую до неузнаваемости переделали местные умельцы, – такое бывало, и не раз, – и существовала она в единственном экземпляре, так что ни в какие списки не попала. Второе – уж извините, сэр Диноэл, – но вы видели какой-то другой самолет, вероятно, очень похожий, это тоже весьма возможно, и потом, по вине, скажем, экстремальных обстоятельств, уже задним числом, решили, что это был «Москито». Мало ли что случается на войне.
