Беда была с оружием, пока мы не вышли на немца, очень уж охочего до денег. И оружие потекло. Но людей было катастрофически мало. Молодежь – погибла в гетто и лагерях смерти, а пожилые да женщины – не очень твердая военная единица. Что до денег, то чемодан мой спасал еврейское население в лесах, спасал.
В Келецких лесах все не заладилось с самого начала. Такое впечатление, что нас ждали. И ждали не с распростертыми объятиями.
Сразу, как только мы вышли к беженцам, из-за кустов открыли огонь. Это не немцы, точно. Плотность огня и разнобой показали – скорее всего это аковцы.
Конечно, мы ответили. Но на очень, как говорится, невыгодных условиях. Пыталсь отбиться гранатами. Все равно было плохо. Последнее, что я помню, вижу в прицеле здоровенного верзилу, ломится сквозь кусты прямо на меня. Я обрадовался. «Щас получишь, тварь этакая», – только и успел подумать, как кто-то хлобыстнул меня сзади. Не то прикладом, не то дубиной. Да так ахнул, что мой чемодан (это уж я потом увидел), отлетел сразу, а я сунулся телом в елку и повис на развилке. Как я потом понял, меня это и спасло. Просто вид у меня был совершенно убитого человека, да голова в крови и волосы содраны. Конечно, и сознания нет.
Только ночью я очнулся. Верно, для того, чтобы понять – я убит и замерзаю. Убит, потому что голова в крови, кожа с волосами лоб и глаза закрыла. Ноги – закоченели, руки – не чувствую. Хоть еще не зима, но видно заморозки уже по лесам и полям бродят.
Я все-таки нашел силы, из развилки елки сполз на землю. А уж иней. В этом инее я начал голову приводить в порядок. Ощупал. Ничего, кость цела. Но, видно, бил молотобоец, чтоб ему учли его деяния на том свете.
Спасла меня шапка, а под ней я повязал платок шерстяной. Все это и самортизировало страшный удар.
Чемодан мой валялся неподалеку. И все вещи мои «драгоценные» выброшены. Что там – кальсоны да свитер. Две гранаты, рожок и сам шмайссер – исчезли. А отвертка и два надфиля в насмешку валялись поодаль.
И еще лежало тело здоровилы, что шел на меня. Видно, все-таки вместе с ударом я успел нажать курок.
Вот что удивительно. Крестьяне хоть своих подбирают и везут прямиком в костел. Эти же, ну чистые банды, как убили – так и не нужен. В утиль его, да и все. Где же эти люди росли, что видели – я так и не понял. Но, да простит меня раввин нашего местечка, я убитого, вероятно – мною, человека обыскал. Нашел ауйсвайс, это нужная вещь. Главное же – теплое полупальто. С дыркой и залитое кровью. В кармане – кусок сала и сухарь.
Сейчас мне, право, все равно. Залез я в чащобы под елку и провалился. Верно, это на пользу – вот так тихо лежать, то проваливаясь в беспамятство, то беседуя с Куртом, то с Дринкером. Я доказываю им, что мы – народ, который добро не забывает, и зло – помнит.
Теплая одежда да прохладная ночь как-то помогли мне. А еще, вероятно, стрессовое состояние. Еще бы, как кувалдой ударили.
Утром я пошел. Не сторожась засад и патрулей. Просто шел и шел. Мне, кстати, пути было дня на три. А вот с такой головой сколько пройдешь, кто знает.
Но хотелось одного – прийти в свой лес, разыскать схорон, где жила семья Лии и лечь к буржуйке. А уж девочки мне и тряпку с раны снимут, и помажут чем-нито, да и горячего дадут пить.
Кстати, о Лии. Эта девочка пришла к нам на фабрику с ребенком. И такая она была трогательная, что я не мог удержаться – стал вроде бы ее опекуном. Мальчик звал ее мамой, но все знали – он был взят Лией во время одной из селекций.
Бог мой, неужели я остался один. Иногда судьба преподносит удивительные уроки.
Шел я, не хоронясь, хоть и лесами. По тропинкам. То ли партизанским, то ли крестьянским, то ли немецким.
Только ввечеру наткнулся на какого-то мужика. Верно, поставили его тропу сторожить. Но мужик испугался и просто отпрыгнул, когда я шагал на него. Еще бы! Лицо все покрыто коркой засохшей крови, полупальто – рваное и тоже в крови. Правда – не моей. Да вечереет. Поневоле перепугаешься. Этакое чудище прет и не боится.
Эту ночь я ночевал в канаве, но сухой. Внизу листья да сучки. А у меня две куртки да лапти. Самое главное – свернуться в клубок. Вот когда я стал понимать собак. Нос под хвост и спит. Только ухо одно дежурное выставит. Чтобы вовремя удрать, ежели человек идет.
А утром я глазам своим не поверил. Я был присыпан снегом и весь лес стал белым. Снег шел и шел. И такая тишина вокруг меня, что я даже забыл на минутку про голову.
Вот так на третий день я пришел в свои люблянские леса. К базовому лагерю подходил осторожно, мы же тропки минировали. Была тишина и пахло чем угодно, но только не жильем.
Я заспешил дальше, к семейным схронам. Путь не близкий, но! Я зацепился. Посмотрел – из-под снега торчат голые руки. Потянул – и вытянулась моя фабричная работница. Совершенно голая, в животе зияла большая рана. Что такое?
Я пригляделся. Со всех сторон из-под снега торчали руки, ноги, колени, головы. Все были совершенно голые. Я пошел к другому убежищу. Та же картина – голые, засыпанные снегом тела с разбитыми головами или рваными ранами на теле.
