А как жить? Языка не знаю. Да и мозги медленно ворочаются, уж точно не выучу язык.
На самом деле, за многие годы одолел с трудом обиходные фразы. Могу сказать «спасибо» – «тода», «да» – «кэн», «хорошо» – «тов», «нет» – «ло». Уже стал понимать, когда спрашивают: «шем мишпоха» – фамилия, или «гражданство» – Эзрахут.
У меня один эзрахут – израильский. Что выручает нас, бестолковых, так это почти все население Израиля говорит на русском. Или – по-польски. Или – по-украински. Так что – не пропадем.
Тем не менее, начинать надо. Конечно, с того, что умеешь. Я – делать сундуки, чемоданы, сумки.
Пригляделся, в Хайфе главная торговая артерия – улица Нордау. Что это название значит, не знаю до сих пор, но поговорил с мэрией, получил место и патент. А денег – ни копейки. Значит, нужно или в банке брать кредит, или искать в долг у знакомых. Кредит мне не дали. А знакомых – двое. Один – сосед моей квартирки. Кажется, обеспеченный. Зовут Семен. Из русских евреев. Я к нему. Говорю:
– Сёма, сделай красивый жест, одолжи мне на развитие небольшую сумму.
Он мне отвечает:
– Сумму одолжить не могу, но красивый жест покажу хоть сейчас.
Пошел искать Наума. Нашел воинское подразделение, мне сразу какой-то офицер всю военную тайну и рассказал. Езжай в Генштаб и спрашивай ГАУ[31]. Спроси полковника Белого, он управлением и командует.
Наум встретил меня прекрасно. Но времени дал не более пяти минут. А все бегают по управлению. Потные. И матерятся по-русски. Ну, я как к себе в партизанский отряд попал.
В общем, денег дал без разговоров и расписок.
– А ты что, совсем ничего не знаешь? – Спрашивает.
– А что нужно знать?
– Нужно знать, дум копф[32], что война не сегодня – завтра начнется. Так что бросай делать чемоданы, еще успеешь, а иди в армию. Ты здоровый, мои гаубицы из песка будешь вытаскивать.
Так что вы думаете, пошел. Меня тут же оформили, дали даже автомат чешский. Я это изделие знаю. Чешский работает хорошо. В смысле прицельности и кучности.
А страны то я не знал совершенно. Но худо-бедно с горя начал понимать. Стал простым заряжающим. Сноровка – от работы, сила – от папы, злость – от национальности.
В 1949 году война закончилась. И ежели я пишу эти записки, то вы поймете, в чью пользу.
Очевидно, в награду за бои меня послали в госпиталь и сделали операцию: удалили со лба эти страшные наросты. Правда, разные отметины на лице остались, но, по крайней мере, люди уже не шарахались от меня.
Да, кстати, личная жизнь. Как? Да никак. Нет и все. То есть, иногда что-то проскальзывало, но я через день даже не помнил. Было ли? И если да, то что это было?
А будку свою я сохранил в торговом центре Нордау и стал делать рюкзаки, сумки с колесиками, военные ранцы.
Долг свой Науму, уже генералу, отдал. Но с трудом. Отказывался. Вернее, не отдал даже. Мы его пропили, и я в состоянии опьянения средней тяжести все спрашивал:
– Вот скажи мне. Мы в 1948 году прибыли. Война началась – ты полковник. Война закончилась – ты генерал. А так как наши соседи войну обещают каждый год, то через три войны ты кем будешь?
– Фима, Фима, дай я тебя поцелую, моего любимого друга. Открою секрет. Стану полным генералом и буду баллотироваться в президенты. Здесь же все – шиворот на выворот. Вот у нас в СССР как? Если ты еврей, то даже секретарем райкома ВКП(б) быть уже никогда не можешь. А здесь – наоборот. Ежели еврей, то хоть в президенты – ради Бога. Давай поцелуемся. И сделай мне ранец. Из кожи. Чтобы верхняя крышка была с эмблемой: пушка гаубица, а сбоку твоя физиономия. А что, имеешь право. Ты всю кампанию отгрохал заряжающим. А это, уж я-то знаю, не подарок. Ну, давай по последней, и я тебя еще поцелую.
Вот так мы сидели якобы за обедом. Потом Наум хотел меня отвезти домой, но я решил пойти пешком. Очень меня развезло.
В таком разобранном состоянии я брел по Хайфе и на какой оказался улице – конечно, не знаю. Да мне все равно, вон скверик, там скамейки. Я привычный, сяду на скамейку и бай-бай.
С этими мыслями я и сел. Но культурно, с другого края сидела дама, видно, с сыном. Да и ладно, я им не мешаю. Щас они уйдут, я газетку «Еврейская панорама» подстелю под голову и сосну за милую душу. Кстати, «Еврейская панорама» очень полезная газета. Она выходит на русском языке, а я хоть и не приучен к чтению, но заголовки просматриваю.
Главное же, она, газета, толстая, и под голову в сложенном виде очень удобная.
Но дама с мальчиком не уходила. Даже более того, все время на меня поглядывала. Я понимал, почему. Так глядят, когда хотят сказать – когда же вы уберетесь со скамейки. От вас же запах. Чеснок, лук, хумус и водка.
Я ей мысленно возражаю: где это вы, мадам, видели серьезно пьяного еврея, который четвертый десяток разменял, без этих ароматов селедки, лука и водки. Кстати, водка «Еврейские штучки», разлив в Хайфе, пьется легко.
Вся эта белиберда мелькала у меня в голове. К своему мерзкому виду, я еще начал икать. Не часто, но громко. Вдруг дама поворачивается ко мне. Бог мой, она же просто красивая. Мальчик ее тянет, а она чисто по-немецки у меня спрашивает:
