– Пан размовляет по-польску?
– Да, – оживился я, – конечно размовляю.
– Так, может, пан и по-русски або по-немецки шпрехает?
– Да, это так. Могу даже на идише. Это мой родной язык, от него и произошел немецкий, ха-ха.
Вот так мы сначала разговорились, а потом познакомились.
Видно, все-таки есть тот, кто ведет нас. Или, во всяком случае, подталкивает в одно место. То есть – по заднице дает пинков. И ты начинаешь двигаться почти в нужном направлении. Так и произошло со мной. Вот сидел просто на скамейке. А рядом оказался человек, ставший мне даже больше, чем другом.
Наум Белый, еврей из Одессы. Перед войной был призван в РККА[29], после учебы выпущен лейтенантом гаубичного полка, а тут и началось. То этот командир враг народа, то тот – шпион. Да почему-то всегда японский или английский. В общем, говорит Наум, я по-настоящему испугался. Что ж это за армия, когда все главные командиры или враги революции, или шпионы.
Да ладно, я про Наума еще много чего расскажу. Не было у меня друзей по жизни, но вот и появился. Даже больше, чем друг. Учитель, можно сказать, рабби.
Он мне и сказал, что сидишь, мол, на скамейке.
– Сейчас небольшой бордель в Европе. Надо решать, куда, когда и зачем.
– Как это куда? Вот я думаю в мое местечко податься. Там у нас дом был.
– Да какое местечко! Когда по всей Польше евреев бьют, – говорит мой приятель. – Только в Палестину. Только там меня никто жидом не обзовет. А ежели обзовет, получит. И еще. Там мне мое отдадут по заслугам. Я уверен. Если заслужил, то и получи. А у нас в СССР я еле-еле до майора добрался. А уж танков переколол фрицевских – точно на «Героя». А мне даже «Боевого Красного Знамени» зажали. – И Наум махнул рукой.
Я с ним согласился тотчас. Подспудно я чувствовал – только там я буду спокоен. Может даже найду женщину. В последнее время нет-нет, а этот вопрос меня тревожил. Видно, на самом деле наступал мир.
Наум отвел меня в Берген-Бельзен, лагерь перемещенных. Около Ганновера. А до мая 1945 года там был еврейский лагерь, такой же страшный, как и все вообще немецкие лагеря.
Наум сразу привел меня в Еврейский лагерный комитет. Записали меня, где, когда, как и почему. Попросили подписать: с моих слов записано. И очень обрадовались, увидев мою справку из отряда Тувия Бельского. Мол, бился, храбр, мстил и защищал, как мог. Но, видно, знал уже про меня что-то Еврейский комитет. Девушка спросила, не воевал ли я в Польше, в Люблянских лесах. Я не ответил. Чего разводить болтовню. Просто посмотрел на девушку.
Сразу же дали место. Рядом с Наумом. Это ли не знак. Внизу. Два одеяла, но тонких. И простынку. Неужели буду спать не под елью, а на кровати. Хоть и матрац травяной, но какая же благодать – спать. Хотя я свою чемоданную заточку под подушку положил. Что хотите – привычка.
Наум посмотрел. Улыбнулся и тихонько так колено мне сжал. Конечно, все понял, хотя у него судьба была иная. Военнопленная.
Через два дня я стал полноправным европейским перемещенным лицом. Еврейский комитет выдал мне несколько документов. И начали меня обрабатывать, мол, только Палестина. Она тебя ждет. Ты должен помочь братьям своим, которых там и арабы режут, и англичане гнобят.
А меня и уговаривать не надо. У меня, я отвечал Комитету, уже уговаривалыцик есть, Наум, он у меня вроде политработника – раввина. Все смеются. Наум улыбается.
В общем, в этот 1946 год, послевоенный, вдруг все стали смеяться. Европа как бы проснулась, хотя Наум мне доказывал вечерами, что Европа и не спала вовсе. Просто Гитлер открыл таки ящик Пандоры. Показал народу, что возможно иногда быть мерзким. Мерзавцем. И творить ненависть, порождать зло. Поэтому немцы в одночасье превратились в страшных выродков. И еще много чего наговорил мне Наум. Да я не очень-то и понимал. Все-таки гетто, да леса, да потеря девушки Лии – все это на моей голове отразилось. В том смысле, что опасность, стрельба и нападение – у меня срабатывал инстинкт молниеносности. А понять, что по вечерам рассказывает Наум, мне удавалось нелегко и не с первого раза. Медленно. Медленно. Но удавалось.
Так вот, я получил документы. Прежде всего – карточку перемещенного, то есть, потерявшего родину. Displaced Person[30]. Или «ди пи».
Я и сейчас, уже в Израиле, иногда рассматриваю ее. Маленькая картонная карточка, а в ней – весь я: год и дата рождения, рост, вес, цвет волос и глаз. И национальность – написано «Stateless» – потерявший родину.
Сразу же меня поставили на довольствие: еженедельно три блока сигарет, фляга с супом и печенье.
Впервые в жизни мне кто-то дает еду, да бесплатно.
В общем, мы с Наумом решили, а вдвоем – это не один. Да с документами. Теперь только ждать парохода, который бы отвез нас в землю обетованную.
Здесь, с пароходом, небольшая, вернее, большая загвоздка. Доходят до лагеря слухи, что англичане не очень хотят заселять Палестину палестинцами. То есть, нами, евреями. Мол, во-первых, там уже живут арабы, а во-вторых, мы – англичане, нам евреев совсем не нужно. Мы и сами не глупые. Не глупее их. Так что пусть сидят в лагерях или катятся туда, откуда пришли.
