Но Еврейский Комитет нам объясняет, мол, все не так плохо. Корабли закупаются и просто нужно время. Вот один корабль уже купили, а он возьми да утони. Видно и в Европе есть люди нечистоплотные, что вместо корабля подсунули евреям ржавую посудину.
Ну, ждем. Вдвоем ждать – не одному. Наум просвещает меня по жизни. Да у меня и вопросы все время, как у ребенка. В общем – «почему».
Но вначале нужно было как-то определить себя в коллективе. Это необходимо делать: будь то фабрика, или гетто, или партизанский отряд. Или вот этот Берген-Бельзен. Хоть его и почистили, и дезинфицировали, но остался запах. Он меня долго преследовал – запах ужаса, отчаяния, смерти. Уверен, все это витало в воздухе лагеря. Не удивлюсь, если докажут, что это души погибших, что не ушли никуда, а стремятся рассказать нам, живым, как же жутко все это было.
Короче, получил я документ лица перемещенного и предложил Науму вечером пойти попить пива. Благо, мне и деньги небольшие выдали.
А на воротах стоит охранник и грубо так нас не пускает. Уже десять часов, из лагеря выходить нельзя. Наум спрашивает:
– Что мы, заключенные?
Охранник посмотрел на Наума и меня и презрительно так говорит:
– Вы? Да шо с вашим братом гутарить, вы – заключенные.
После этого он получил от меня все, что полагалось. Поместили в госпиталь. Оказалось, и здесь кое-кто неплохо устроился. Как был украинским полицаем при немцах, таким же остался при англичанах.
В лагерях информация распространяется быстро. Поэтому мы с Наумом приходили и уходили из лагеря, когда хотели.
Ждали, шел 1947 год. На территории лагеря англичане устроили несколько показательных процессов. Первый – суд над надзирательницами в Берген-Бельзене.
Теперь можно сказать, что они были с психической патологией. Ирме Грезе, например, доставляло удовольствие избиение заключенных, она сама расстреливала несчастных, травила их собаками. Я смотрел на этих тварей, а в глазах стояли землянки нашего зимнего лагеря, голые замерзшие тела, детей, девушек, стариков, женщин. Лия, которая волосами закрывала замерзающего ребенка.
В этот день я здорово выпил.
Через несколько дней прочли объявление – собраться на плацу.
Оказалось, приехал представитель управления Совета народных комиссаров СССР по делам репатриации.
Мы собрались и выслушали довольно стройную речь. Мол, ребята, возвращайтесь. Советское государство обеспечивает вас жильем по вашему выбору, достойной работой. И никаких претензий. Родина все простила.
Вот тут докладчик дал маху. Не надо было ему говорить про прощение. Народ неожиданно заорал:
– Какое прощение! А кто нас в плен сдал? Кто объявил, что мы изменники родины? Может, нам посылки Родина посылала? Или медали за плен выдавать будут, как французам?
Тут докладчик растерялся и добавил глупости:
– Я слышу здесь претензии. А зря, ибо Родина и товарищ Сталин все видит и все знает. Кто как себя в плену вел.
Снова раздался рев толпы:
– Так ты нам, свиная харя, только что говоришь – Родина простила. Вали отсюда и больше не появляйся.
Что представитель по делам репатриации и сделал со всей поспешностью.
А я вечером привязался в Науму:
– Почему не хотят возвращаться советские граждане? Вот если бы меня Польша позвала, да в мое местечко, то…
– Что «то», что «то»! Что ты городишь. Поляки евреев уничтожают и гнобят, как могут. О чем ты говоришь, чемоданная твоя, Фима, голова! Ведь было объявлено, что у СССР нет военнопленных. Есть – предатели Родины. Объявил это сам товарищ твой Сталин. Ну, и как ты вернешься? Вот то-то!
С этими словами Наум достал флягу, где я знал, что было. Спирт аптечный с медом. Ибо война – войной, а пчелы свою задачу знали. И честно мед в ульях вырабатывали. Правда, он был горек в 1947 году. Но пчелы гудели и говорили нам, пролетая вечером с полей:
– Вот вы сидите, спирт попиваете, а мы работаем без устали. Хорошо ли?
«Нет, не хорошо, – думал я. – Так и сопьюсь и до Палестины не доеду».
Однажды, в мае 1948 года, вдруг прибежал мой Наум и крикнул – собирайся!
А мне легко, только подпоясаться. Мне сунули в руку бумагу – документ погибшего в этом лагере еврея. Почему-то нужно было ехать по чужим документам. Уже на корабле я разглядел его фотографию. На меня смотрел молодой человек, и в глазах его был вопрос. Но испуга не было. Видно, еще не понимал, для чего и кто его фотографирует.
Мы оказались в Марселе, и в мае 1948 года причалили в порту Хайфа. Я прошептал:
– Слушайте меня, лежащие в могиле братской в лесах Польских. Я здесь и теперь буду жить и за вас тоже. Добрых вам снов. Простите, что не удалось вас сохранить.
Я стал на колени и целовал эту землю, и плакал, плакал.
Меня поднял Наум. Я оглянулся – на коленях стояли все пассажиры. И все плакали.
Оказалось, мне много чего полагается. Небольшая пенсия, как борцу с фашизмом. Медицинское обслуживание. Даже предложили операцию, чтобы убрать «дикое мясо» на лбу.
Наум сразу исчез среди каких-то военных, которые от него не отходили. Крикнул мне – я тебя найду, будь в районе Хайфы.
