Меня пугались почти все, даже мужики. И правильно, я чувствовал, что свирепость моя никуда не делась. А уж ежели я и вступал в драки, то бился до смерти.
Настроение было мрачное. Вот в таком состоянии сумеречности духа зашел я в Варшаве в парикмахерскую. В зале никого не было. Парикмахер как-то неохотно подошел и сразу же изменился, когда меня увидел. Стал таким приторно-сладким и сам сказал, что бы он пану посоветовал. И по поводу бороды, и волосы привести в порядок, да и помыть голову. Я – молчал. А через сорок минут увидел в зеркале даже очень симпатичного мужчину. С обветренным лицом, ярко багровым шрамом через лоб, глаз и до шеи.
– Вам бы еще брюки поменять, – но тут он замолчал. Я просто посмотрел, да и все.
И денег не взял. Заходите, говорит, я для вас, пан ясновельможный, все сделаю, что смогу.
С тем я и ушел. За дверью притормозил и стал слушать, что парикмахер стал говорить кому-то в другой комнате.
– Ванда, иди скорее. Знаешь, кто у меня сейчас был? Да привидение из Люблянских лесов. Помнишь, нам рассказывал оттуда мужик из батальонов Хлопских. Еще они лагерь жидов в лесу пограбили. Так вот, из всех деревень стали пропадать мужики да мальцы. Их находили у леса, совсем голых. Видно, этот вурдалак кровь хлопцев выпивал. А затихло все, когда народ деревенский вокруг Люблянских лесов все бросил да подался в поселки да городки под немцев. А шо немцы, дурные што ли. Выгнали всех в поля и леса. Мол, сами обустраивайтесь, нам с партизанами волынки хватает, так теперь еще с привидениями воевать. Паашли-ка отсюдова. Вэг, вэг.
Вот тут крестьяне и вспомнили еврейский народ. Нет, не в смысле пограбить да снасильничать, а в смысле, как это плохо, когда приткнуться некуда и кругом одна смертная угроза.
Говорят, многие из этих деревень сошли с ума. Сидят в ямах, а к вечеру вопят так жутко, что немецкий офицер предупредил – будут выть и сотрудничества не оказывать – перестреляю всех к чертовой матери. И еще ехидно спросил: кто вас тянул в леса ходить да лагеря евреев разорять!
Далее я услышал для себя очень важную вещь, которая просто чудом пришла ко мне. Нет, подумал я, есть Бог! Есть, коли послал мне такую информацию. Просто парикмахер, дурень, Ванде своей и трындит:
– Ванда, надо про визит этого вурдалака офицеру Кольке рассказать. Он его давно разыскивает. Ребята говорят, очень Колька этого вурдалака опасается. Да и вся банда в один голос: «Пока этот жид живой, нам спокоя не будет. Он ведь ничего не забывает. А нам уж Лихтенберга обязательно припомнит». Колька придет завтра, я ему сигарет американских «Кэмел» достал.
– Да не забудь вознаграждение попросить за новость. Скажи, мол, вурдалак скоро наведываться опять будет, я уж Кольке сей секунд дам знать, – добавила наставление Ванда. Да какая баба без наставлений бестолковых обойдется.
От этих подслушанных вестей так мне стало хорошо, что я приткнулся у лестницы дома напротив и отлично заснул. Я знал, что завтра – день мщения.
Все состоялось буднично. Хоть я никогда «офицера Кольку» не видел, но подсказало что-то – вот он. Такой даже щуплый, в пиджачке, с тростью. Еще шарф шелковый. Правильно, подумал я про шарф. На шелковом вши не держатся.
Бог мой, какая ерунда придет в голову. В такой момент, когда или меня, или я. Правда, я не боялся. Зная твердо, что со мной ничего не случится.
Уже много позже, в Израиле, в шестидесятых годах, кажется, видел я подобные фильмы. Как гангстеры в парикмахерских своих врагов убивают.
Я вошел после двух хлопцев, которые были его охраной.
Колька сел в кресло, сказал – как обычно, – и посмотрел в зеркало. Сзади подходил я. Вернее, не подходил, а сделал шаг один. Маленький ведь был зальчик. И так ловко за волосы голову повернул и горло перерезал. Офицер Колька только хрр-хырр. А я ему прошептал – привет тебе от Мойши Лихтенберга. И голову продолжал резать, не мог остановиться. Да, да, можно меня обвинить в садизме, жестокости, изуверстве. Все это приму от человека, что зимой в Люблянских лесах хоронил голое тело еврейской девушки Лии, которая своим телом и волосами пыталась защитить от мороза ребенка. Так и застывшего у нее на груди. А от других никаких упреков не принимаю.
В парикмахерской раздался визг Ванды, крик охранников, мол, что ты творишь, сука, да мы…
Тут я пошел на них. С рук текла кровь. И бандюганы пятились, пока не бросились бежать. А смотрели вовсе не на меня. А на левую руку, в которой я за волосы держал голову «офицера Кольки».
Говори, что хочешь, читатель, но это было отмщение! За всех и за все. Нельзя, нельзя нас уничтожать, гоняя по всему свету. Пора и совесть знать. А пока она у людей не проснулась, нужно защищать себя всеми возможными и невозможными способами.
Вот так!
В общем, я бродил по разрушенной Европе, как призрак. О котором, кажется, сказал бородатый Маркс. Но только на призрак коммунизма не больно я был похож. Скорее – на лешего, вышедшего в город.
В результате я попал в английскую зону.
Сижу на солнце и, по правда говоря, ни о чем не думаю. А рядом такой подтянутый и побритый неплохо мужчина вдруг говорит:
