Ванюшка тоже вытянулся, и Коверзнев с огорчением убеждался, что теперь, когда он редко стал бывать у них, переменился к худшему. Те словечки, от которых они с Ниной отучали его, всё чаще и чаще прорывались в его разговоре. Он стал грубоват и заносчив. Узнав, что Макар ему не отец, он решил, что ничем ему не обязан и что вообще ни с кем не надо считаться. Он перестал слушаться Дусю, а Макара не признавал совсем. В отместку старик держал его в чёрном теле, не разрешая Дусе покупать ему одежду, и Ванюшка научился ухарски носить свою единственную рубашку — без пояса, расстёгнутую; кепочку, которая ему была мала, сдвигал на затылок. Это превратилось в позу, и странно, что окрестные мальчишки, не понимая вынужденности его убогого костюма, подражали ему. Нина доходила до угроз и даже до слёз, заставляя Мишу надеть пояс и застегнуть хотя бы половину пуговиц на рубашке.
Коверзнев теперь упрекал себя за то, что когда–то поощрял дружбу старшего с Дусиным сыном. Он был уверен, что Миша научился курить от Ванюшки. Однажды он ужаснулся, услыхав, как его сын, собирая для тренировки чемодан, напевает сквозь зубы:
Отец мой пьяница — за рюмкой тянется,
А мать уборщица — какой позор…
Коверзнев почувствовал одну из тех вспышек ярости, которые часто захлёстывали его на фронте и которых он ни разу не испытывал в Вятке.
— Мерзавец! Ты только плохое перенимаешь у людей? Чтоб Ванькиной ноги у нас не было! — заорал он на Мишку.
Он вырвал из рук сына чемодан и швырнул его на пол. Испуганно мигая, Мишка собрал гетры и бутсы и, уложив их как попало, выскользнул за дверь.
Успокоившись, Коверзнев понял, что вёл себя глупо: криком их дружбы не пресечёшь, они всё равно будут встречаться на стадионе, в школе, на улице. Он с грустью смотрел на Рюрика, вернувшегося из библиотеки, и думал о том, какими разными могут быть дети, растущие в одной семье. Где и когда он начал терять Мишку? Неужели он уделял ему меньше времени, чем младшему? «Балда, вот с кого надо брать пример, а не с Ванюшки».
Рюрик продолжал по–прежнему радовать Коверзнева. Придя из школы, переодевшись, он уже бормотал рифмованные строки. Сегодня это было: «Британия, Британия, могучая страна, доколе капиталу ты в рабство отдана?», а завтра — «Рот–фронт», который «идёт рабочими кварталами».
Особенно нравилось Коверзневу пристрастие Рюрика к рисованию. Единственное местечко в комнате, не занятое цирковыми афишами, — закуток под скошенной крышей — он разукрасил своими рисунками. Этот закуток назывался гордо «уголком пионера». Кроме его рисунков, там висел портрет маленького кудрявого Ленина, обложка «Экрана», на которой был изображён насупившийся красноармеец, символизирующий «наш ответ Чемберлену», да лубочная картинка (деревенские ребятишки играют в белых и красных), две строчки из подписи к которой Коверзнев запомнил на всю жизнь: «А самый главный генерал был пойман, хоть и удирал. Но больше белым быть зато не хочет из ребят никто». Некоторое время, правда, ещё висела вырезка из «Огонька» с загадочным заголовком «Сэр Чемберлен ударил шпагой по воде»; но Рюрик её вскоре снял, так и не прочитав, как признался позже: сначала не любил читать мелкий шрифт, а потом она затерялась…
Глядя на «уголок пионера», Коверзнев печально думал о том, что если Мишка не увлекался этим десять лет назад, то в шестнадцать не заставишь его подражать младшему. Но всё–таки увлечение Рюрика подсказало ему сейчас спасительную идею. Впервые проявляя настойчивость, он потребовал у жены уделить ему из крохотного бюджета денег на газету «Красный спорт». И когда газета стала регулярно появляться в их доме, посоветовал Мишке завести альбом, посвящённый его любимому футболу. Он разложил перед сыном свои борцовские альбомы, объясняя, какая система для вырезок будет самой подходящей.
Не сразу, но Мишка заинтересовался предложением. Коверзнев благодарил начавшиеся дожди, которые лишили обоих друзей стадиона и заставили сидеть дома. Как бы между прочим, он сказал им, что много интересного по истории футбола они смогут отыскать в публичной библиотеке, и они за зиму пристрастились к читальному залу. Ванюшка теперь снова стал своим человеком в их семье, и Коверзнев радовался, что его хулиганские замашки если и не исчезли совсем, то всё–таки стали менее заметны. Даже Дуся говорила, что он переменился, учителя перестали её вызывать в школу, и если бы не Ванюшкины ежедневные стычки с Макаром, она бы чувствовала себя счастливой. Зимними вечерами она снова заглядывала к Коверзневым и, сев в уголке, смотрела, как подростки выписывают в альбом какие–то имена и наклеивают газетные вырезки.
