Но Никита, который приехал без предупреждения, сам пресёк их споры: поселился в гостинице. Макар на это не обиделся. Больше того, когда он убедился, что племянник не собирается ничего отвалить ему из капиталов, привезённых из–за границы, — перестал им интересоваться. Дуся извинялась перед Никитой и начинала причитать, но Нина дёргала её за рукав, отводила в сторону и шептала о том, чтобы она не напоминала ему о Лиде.
Сам Никита ни разу не обмолвился о смерти жены, а когда мальчишки пытались его расспрашивать о нью–йоркских матчах, обходил их молчанием. Зато обо всём другом он рассказывал с интересом. Выглядел он хорошо, хотя и сильно похудел и щёки его ввалились.
По утрам он ходил с Ниной на рынок, где не позволял ей тратить ни одной копейки, а потом помогал готовить обед. Глядя, как он чистит картошку или мелет мясо, Нина подсмеивалась над ним, но он беззлобно отшучивался и говорил, что о такой жизни мечтал давно. Как–то сказал со вздохом:
— Я ведь, по существу, так и не испытал настоящей семейной жизни: сначала голодные годы, а потом чужие отели и поезда.
Целые дни они разговаривали с Ниной. А спроси: о чём? — никто бы из них не ответил. Зато, когда возвращался с работы Коверзнев, начинались воспоминания. Любая мелочь могла послужить для них предлогом.
Пролезая в низкую дверь, Никита произносил с улыбкой:
— Совсем как в камере Марии — Антуанетты.
— Ты был в Консьержери? — обрадовался Коверзнев.
— Боже мой, вы лучше спросите, где я не был, куда только не таскал Лиду!
Каждый раз упоминание о Лиде заставляло его бледнеть, но он тут же делал улыбчивое лицо и объяснял мальчишкам, которые смотрели ему в рот:
— Прокурор Французской республики Фукье — Тенвиль нарочно набил доски над тюремной камерой, чтобы заставить королеву склонять коронованную голову.
Коверзнев не мог удержаться и расспрашивал:
— А камеру Робеспьера видел?
— Ещё бы! — отзывался Никита.
— Эх, Никита! Ты говоришь, где ты только не был в Париже. А я, как неприкаянный, слонялся по нему один, тщётно ожидая Нину… Ты счастливее меня: ты любовался им вместе с женой.
Никита вздрогнул, но тут же проговорил с грустной улыбкой:
— Да, Париж останется в памяти на всю жизнь. И всё–таки я невероятно скучал там по родине.
— Никита! Это ты — на гастролях, когда о тебе шумят все газеты, когда ты можешь в любую минуту подняться и уехать на родину! Так что можешь представить, что переживал я! Я ходил по улицам и шептал: «И майской ночью в белом дыме, и в завыванье зимних пург, ты всех прекрасней, несравнимый, блистательный Санкт — Петербург…».
— Неплохо, — с улыбкой согласился Никита и, крутя в руках коверзневский сучок–уродец, откинувшись на спинку стула, произнёс: — Хотя мне больше по сердцу другие стихи.
— Какие?
Никита усмехнулся и прочёл так же, как Коверзнев:
— «Подступай к глазам разлуки жижа, сердце мне сентиментальностью расквась. Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва…»
— Боже мой, как это точно, — вздохнул Коверзнев. — Ни за что не укладывается в голове, что есть люди, которые могут забыть свою родину… И, пожалуй, я знаю такого только одного — Татаурова.
— Ну, этот–то всегда был таким.
— Вероятно, это так. Потому мне и обидно вдвойне, что я когда–то считал, будто люди, подобные ему, делают у нас революцию.
— Татауров — и революция?
— Не смейся! — воскликнул Коверзнев. — В этом нелегко было разобраться.
— О том, кто прав, — задумчиво сказал Никита, — мне впервые объяснила Лида…
Возбуждение снова сошло с его лица, оно стало замкнутым.
На помощь пришла Нина:
— Ну, заговорились. Усаживайтесь к столу, а то обед простынет. Валерьян, оцени по заслугам: обед нынче готовил Никита.
А ночью, лёжа рядом с мужем, сказала задумчиво:
— Не перестаю удивляться: неужели это тот самый грузчик, которого когда–то привёз в Петербург Ефим?
— Да, — сонно ответил Коверзнев. — Но с тех пор прошло так много времени. А кроме того, жена… О ней–то ты забыла?
Нина не отозвалась. Уставившись оцепеневшим взглядом на афиши, освещённые зыбким светом луны, вспоминала Никитины рассказы. Как по–разному воспринимали их дети! Старший со своим приятелем засыпали его расспросами о матчах. Зато как оживлялись глаза Рюрика, когда начинались воспоминания о памятниках и музеях. Нина видела, что Рюрик растёт не похожим на Мишу. Это радовало её, но в то же время в душе копошилась ревность: неужели отец отдаёт ему больше времени, потому что он — родной ему? Но ведь Валерьян, пока не было Рюрика, так же возился и со старшим? Или всё дело в наклонностях? Память, например, у него поразительна: стихи, которые Мишутка зазубривает с трудом, пятилетний Рюрик запоминает на слух.
Желание заинтересовать чем–нибудь Мишу заставило Нину сказать:
— Ты мечтаешь стать борцом, но для этого нужно очень много знать. Смотри, дядя Никита знает даже несколько языков.
Никита, при котором происходил этот разговор, притянул мальчика к себе и проговорил:
— Ну, если Валерьян Павлович из меня сделал человека, то своего–то сына сумеет воспитать. Ты в каком классе учишься? В шестом? Вот видишь, а я всего четыре года учился.
