К счастью, Мишка, очевидно, не мог перенять этого паясничанья. Однако его дружба с Ванюшкой по–прежнему доставляла Коверзневу немало тяжёлых минут. Это огорчение возросло ещё больше после того, как сын заявил, что вместе со своим другом собирается устроиться на работу. Уход Ванюшки среди учебного года на завод удивил Коверзнева, но заглянувшая к ним Дуся объяснила, что дала на это согласие, так как Макар стал «лишенцем» и потерял возможность заниматься коммерцией. Дуся плакала, уткнувшись в Нинины колени, и жаловалась на старика, который ни копейки не давал на хозяйство.
С большим трудом Коверзнев и Нина уговорили Мишку остаться в школе, пообещав ему, что после окончания девятилетки он будет волен распоряжаться своей судьбой, как ему заблагорассудится, хотя они хотели бы видеть его в вузе.
Сын согласился, но по выражению его лица, когда он расспрашивал друга о работе, было видно, что он мечтает о заводе. Ванюшка отвечал небрежно, пожимая плечами: специальность модельщика, на которого он учился, казалась ему лёгкой после того, как он привык столярничать дома. И вообще он был доволен своей судьбой и только жаловался на мать, которая, как одержимая, ищет припрятанные Макаром деньги.
Узнав о том, что Ванюшка, подобно сиделке, ухаживает за стариком, которого разбил паралич, Коверзнев удивился своей слепоте: за ухарскими повадками он проглядел чуткое сердце мальчика. Казалось невероятным, что парнишка исполняет обязанности санитара, как должное, и даже жертвует ради них своими тренировками; не каждый смог бы ответить добром на побои и жадность.
И совсем по–другому вела себя Дуся. Она приставала к старику, который лишился речи, заставляла его знаками объяснить, где у него схоронены деньги. Она даже совала ему карандаш с бумагой, но Макар только загадочно усмехался в ответ.
Дуся прибегала к Нине и сквозь слёзы уговаривала её:
— Нина Георгиевна, золотая, подействуйте на Ванюшку: Макар его сейчас любит, может, ему расскажет, где клад.
Нина отказывалась.
— Подействуйте, — спрашивала Дуся и вдруг срывалась: — Понравишься — полюбят, не понравишься — срубят… Не по сердцу кому–то пришёлся мой старик, вот его и взяли к ногтю, — и, совсем как Макар, добавила: — Я, конешно, извиняюсь.
— Но ты же сама, Дусенька, говорила, что он у тебя нэпман?
— Мало ли что я говорила сдуру, — огрызалась Дуся и отправлялась домой, чтобы выворачивать половицы в поисках денег.
Коверзнев, слушая Дусю, думал: «А ведь, наверное, она приняла бы меня за сумасшедшего, если бы узнала, как я смеялся над поглощённым морем чемоданом».
А Ванюшка вздыхал и шуткой пытался скрыть свой стыд за мать.
— Не знаю, чего и случилось с ней. По мне бы: эти деньги — тьфу! Довольно–таки глупая фабула — в наше время изображать пушкинского скупого рыцаря. Я ей: проживём, а она ни в какую, — и, виновато улыбнувшись, говорил: — Пойду–ка я посижу со стариком, а то она его и покормить не догадается.
— А на тренировку? — огорчённо спрашивал Мишка.
Приятель, махнув рукой, уходил.
Макар так и умер, не сказав жене, где у него спрятаны деньги.
Ванюшка как–то сообщил, что мать, не встретив в нём помощника, собственноручно перекопала всю землю в дровянике и в подполье и, не найдя ничего, напилась.
Через некоторое время Дуся устроилась официанткой в ресторан и почти перестала бывать дома.
Ванюшка решил отдавать половину получки Коверзневым и ежедневно обедал у них, как это было в детстве. Когда начались дожди, в мансарде возобновились чтения вслух. И так как Рюрик все вечера проводил в художественной студии Дворца пионеров, а Коверзнев прихварывал, чтецами стали Мишка с Ванюшкой… Иногда приходили письма от дяди Никиты, который начал бороться в цирках, но эти чемпионаты не вызывали у приятелей интереса. Коверзнев обижался и ревниво доказывал, что цирковая борьба, несмотря на предрешённость её исхода, очень важна для пропаганды спорта.
— Вы же спортсмены и понимаете, насколько демонстрация техники интереснее для зрителя, чем серьёзная схватка. Когда борцы борются «в бур», они могут целый час проходить в стойке и не сделать ни одного приёма. Более скучного зрелища не может быть! А цирковая борьба — это каскад захватывающих приёмов! Причём ведь люди–то типа дяди Никиты действительно обладают колоссальной силой, великолепно знают технику и непрестанно тренируются. Нет, что ни говорите, а лучшей агитации за спорт невозможно придумать! — восклицал он.
Друзья переглядывались, но не возражали ему. Однако он видел, что подобная борьба их не интересует. Читая отчёты о футбольных матчах, которые систематически наклеивались в их альбомы, он вздыхал — убеждался, что эра борьбы кончилась, её заменило повальное увлечение футболом. Не сразу Коверзнев смирился с этим, но зато, смирившись, горячо говорил мальчишкам: «Если уж заниматься футболом, то заниматься серьёзно!» Он даже стал ходить с ними на стадион…
Однажды, уже по зиме, его остановил у калитки хозяин дома и сказал, что у него есть просьба к Валерьяну Павловичу; за прошедшую ссору он просит извинения и весной готов возвратить ему отобранные гряды.
