Но тот был огромен и мускулист, и Никите никак не удавалось обхватить его корпус. Мамонт же, пользуясь своим ростом, дважды поймал его на захват головы. Они яро нападали друг на друга, отскакивая и схлёстываясь, хлопая ладонями по взмокшим телам, пока Никита не подставил ему подножку и под страшный вздох зала не опрокинул его на ковёр. Доля секунды понадобилась Никите, чтобы броситься на поверженного борца. Но тот ухитрился стряхнуть его с себя. Они снова вскочили на ноги, и вот уже Никита полетел на помост, и Мамонт обрушился на его грудь твёрдыми коленями. Радужные круги поплыли в Никитиных глазах, однако он ушёл от поражения и, выскользнув из цепких рук, сам обхватил голову стоящего на четвереньках борца. Давя его воловью шею, Никита слышал бешеный треск трещоток, выстрелы пугачей, свист. Люди вскакивали, топали ногами, орали. И Мамонт, подбодрённый их криками, освободился от захвата, начал выворачивать Никитину руку и, неожиданно выпустив её, головой в кровь разбил ему лицо. «Убей его! — вопили зрители. — Оторви ему уши! Сломай руку! Ник, ты не забыл застраховаться перед матчем?!»
Нет! Никита никогда не страховался перед матчем! Он бросился на Мамонта с остервенением, сбил его в партер и заложил ему полунельсон. Вершок за вершком он поворачивал огромную тушу Мамонта из Флориды, пока обе лопатки его не коснулись помоста.
Не обращая внимания на бешеную овацию, он торопливо ушёл в свой угол и с удовлетворением убедился, что Мамонт дышит тяжело, ему не хватает воздуха, голова его беспомощно падает на грудь. Никита же был свеж, кровь из носа больше не шла, и удар гонга выбросил его на центр ринга, как катапульта. Теперь он метал от каната к канату огромную тушу Мамонта, как куклу, и, натешившись, уложил его на пятой минуте к неописуемому огорчению зрителей.
Лида никак не могла понять, почему публика осыпала оскорблениями её мужа, вместо того чтобы вынести его на руках из зала. Сидя после матча на двадцать пятом этаже и дожидаясь, когда кельнер подаст им ужин, она возмущалась:
— Я понимаю патриотизм, понимаю, что им обидно за своего кумира, но должна же быть спортивная объективность? Ты уложил Фрица, но весь Берлин отдал тебе должное. О'Хара тоже был кумиром англичан, но они по достоинству оценили твою победу.
Никита с улыбкой взрослого, который выслушивает наивного ребёнка, объяснил, что зрители делали ставки на Мамонта и лишились не только ожидаемого выигрыша, но и своих денег.
— Тогда им надо ходить на ипподром, а не на борьбу, — сердито сказала Лида и, не глядя на Никиту, стала отделять ножом мясо от куриной косточки.
— Люблю смотреть, — сказал Никита, — как ты священнодействуешь за столом… Как Верзилин…
Лида покосилась на него сердито, но промолчала. Потом снова заговорила о чистоте спортивных состязаний.
— Мне нравится, когда ты сверкаешь своими познаниями в спорте. Точь–в–точь Коверзнев, — промолвил Никита.
Тогда она отвернулась к окну, которое занимало всю стену, и проговорила обиженно:
— А без ассоциаций я, видимо, тебе нисколько не нравлюсь? Тогда выбирал бы одну из тех одинаково причёсанных машинисток, которые цокают каблучками по Нижнему Манхаттену после работы. — Но тут же обернулась и сама рассмеялась своей шутке — весело и открыто. До чего она была хороша в эту минуту! Он почувствовал, что влюблён в неё не меньше, чем в первые дни.
Почти то же думала и Лида, глядя на его лицо, которое постоянно отражало работу мысли. Как он не походил на иных звероподобных борцов! Скажи сейчас соседям по столику, что они сидят рядом с Ником Улановым, о победе которого над Мамонтом затрубят завтра все газеты, — ведь не поверят; разве что широкие плечи выдают его принадлежность к борцам. И откуда эта непринуждённость, эта благородная простота?
— Люблю, — прошептала ему Лида губами.
Огромное спокойствие и уверенность в своих силах овладели им. Отуманенный запахом кушаний и засурдиненным оркестром, он смотрел в гигантское окно, за которым содрогалась и гудела закованная в асфальт земля и кувыркались в конвульсиях разноцветные рекламы. Переводил взгляд на Лиду. После Швейцарии она выглядела здоровой; фигура снова сделалась статной, груди налились, на щеках не было лихорадочного румянца. Свет рекламы полыхал в её волосах, и они от этого казались рыжими… Никогда таким счастливым не чувствовал себя Никита.
И потому совершенной неожиданностью для него были Лидины слова утром:
— Ах, как мне хочется быть дома!
Она держала в руках газетную вырезку, которую им послал Коверзнев. Никита скромно дал её жене, ожидая восхищения: ещё бы, это первая родная весточка о его успехах в Европе, она дороже ему всех здешних сенсационных статей… Но Лида, оказывается, читала не её, а то, что было напечатано на обороте.
— Смотри, — сказала она, — какие дела творятся дома. Страна встаёт из пепла и разрухи. Какую гигантскую дорогу строят — Турксиб. Она же позволит использовать все природные богатства Средней Азии!.. Нет, скорее домой, домой! Чтобы делать что–то, приносить пользу своей родине… Тебе хорошо — у тебя есть цель, а я чувствую себя бездельницей.
