А на другой день приехавший в отель менеджер спросил Никиту, как бы он отнёсся к победе Мак — Нийла в предстоящем матче. Покосившись на Лиду, которая виновато молчала, Никита искренне удивился:
— Вы с ума сошли? Да у вашего Мак — Нийла колени дрожат после моей победы над Гангстером; об этом пишут все газеты. Схватка с Гангстером из Фриско меня многому научила, и я буду сейчас пользоваться недозволенными приёмами не хуже любого из ваших чемпионов!
— О мистер Ник! — воскликнул менеджер, доверительно теребя пуговицу на его пиджаке. — Я не сомневаюсь, что вы и на этот раз выйдете победителем. Но я думаю, что вы человек деловой и с удовольствием пожелаете положить в карман тысяч сто долларов?
— Я не понимаю вас, — сказал Никита. — Ведь условия у нас такие же, как и в матче с Гангстером: победитель получает тридцать процентов сбора, а побеждённый — ничего? А я надеюсь быть победителем.
— А! Мистер Ник! Что там контракт! Сто тысяч!
— Нет, не понимаю всё–таки.
— Да всё очень просто! Ставки тотализаторов после двух ваших побед сделаны на вас. А мы с вами оставим простачков с носом: поставим на Техасские Клещи и поровну поделим всю сумму.
— Но для этого надо, чтобы я проиграл.
— Вот именно! Вы сообразительны, Ник. И об этом будем знать только мы с вами!
— В таком случае, — спокойно сказал Никита, — я разрываю контракт. И сегодня же экстренные выпуски газет расскажут о вашем гнусном предложении. Согласитесь, что после всего этого все финансовые обязательства перед аренами десятка городов лягут только на вас?
Менеджер, у которого на месяц вперёд были расписаны выступления в Чикаго, Филадельфии, Сан — Франциско, не растерялся и, похлопав Никиту по плечу и подмигнув ему, сказал:
— Я пошутил, мистер Ник!
— Я так и понял, — холодно сказал Никита. — До свидания.
— До свидания, мистер Ник.
Но дверь, едва успев захлопнуться, распахнулась снова, и менеджер сказал из коридора:
— Кстати, Ник: газеты пишут о трусости Мак — Нийла по моему указанию. Всё ради того, чтобы простачки делали ставку в тотализаторе на вас. А вообще–то Техасские Клещи — крепкий орешек. Всего хорошего!
Лида, хранившая до этого молчание, резко вскочила со стула и, обняв Никиту, зашептала:
— Ты чудо, Никита! Ты честный, сильный, хороший. Прости, что я обидела тебя. Клянусь, что снова буду твоей помощницей.
Растроганный её порывом, Никита усадил её обратно и торопливо стал объяснять, что в матче с Гангстером из Фриско судья был слеп к приёмам, которые запрещены даже в «реслинге», и что, конечно, если менеджер успел поставить на Мак — Нийла, то сейчас будет сделано всё, чтобы победа досталась ему; спасти Никиту может только чистый выигрыш.
Этого он и стал добиваться с первых минут схватки. Он не солгал менеджеру, что Гангстер многому его научил, и сразу же, ударив плечом по горлу, отбросил Мак — Нийла на канаты. Ожидавший встретить корректную и техническую борьбу, тот растерялся. А Никита, не дав ему опомниться, тут же ударил его в лицо головой: пусть знает, что и русские освоили «реслинг»!
Он избивал противника по всем правилам милой американскому сердцу борьбы, и — странно — публика с восхищением начала выкрикивать его имя. Трещотки и пугачи на этот раз выражали восторг.
Никита швырял Мак — Нийла по рингу, избегая близкой схватки, чтобы не позволить ему пустить в ход знаменитые «клещи».
— Убей его, Ник! — орали зрители. — Оторви ему голову! — А некоторые кричали с надеждой и возмущением: — Где твои «клещи», Мак?
Мак — Нийл из кожи вон лез, чтобы перевести Никиту в партер, но всякий раз сумасшедший удар откидывал его на канаты. Тогда он решился на риск: добровольно упал на спину и, опираясь руками о помост, выбросил вперёд ноги и поймал Никиту в «клещи». Но Никита и не стал их разжимать — он рухнул всем телом на Мак — Нийла и, сломив руки, припечатал его к помосту… Вторую схватку он выиграл ещё быстрее.
Менеджер, зайдя следом за Никитой в маленькую серую комнатёнку, ни одним мускулом лица не высказал своего огорчения. Сидя на жёстком лежаке и бесцеремонно разглядывая в открытую дверь моющегося под душем Никиту, он — наоборот — радостно заявил, что если мистер Ник так же угодит публике в своих гастролях, то они с ним огребут большие деньги. ещё бы! А он уж позаботится о том, чтобы репортёры, поджидающие Никиту в зале, сделали бум.
С репортёрами–то сейчас Никите меньше всего хотелось встречаться, и он угрюмо сказал об этом менеджеру. Желание избавиться от них толкнуло Никиту на мысль откликнуться на письмо земляка, которое он получил утром. Некий Боб Коген, или Борух, как его звали в Одессе («О, дорогой господин Уланов, до 1917 года я носил имя знаменитого философа Спинозы»), просил его приехать к нему домой («Это, правда, далеко от вас, в Нижнем городе») и умолял помочь хотя бы несколькими долларами («Сижу без работы, с шестью малышами, с чахоточной женой и престарелой тёщей–мексиканкой»).
— Конечно, нужно помочь, — горячо поддержала Лида.
