Он остановился у порога и угрюмо посмотрел на них. Нина бросилась навстречу, подхватила его, хотя он был крупен и тяжёл, и заговорила почти так же, как полчаса назад говорил Коверзнев:
— Нет, нет! Ни за что не разрешу тебе стать борцом!
Он хмуро отбивался:
— Пусти, я не маленький!
— Маленький, маленький! — прижимала Нина сына к груди, не чувствуя его тяжести. Он всё–таки вырвался, с достоинством разгладил смятую рубашку и сказал упрямо:
— Всё равно буду борцом, как дядя Никита.
Нина весь вечер не находила себе места, и Коверзнев, увидев в её руках портрет Верзилина, даже подумал, что она собирается рассказать сыну о трагической смерти отца. Но Нина, виновато оглянувшись, сунула портрет в альбом. А ночью Коверзнева разбудил какой–то внутренний толчок. Он осторожно пошарил рукой и понял, что Нины рядом с ним нет. Когда глаза привыкли к темноте, Коверзнев увидел её в углу: она стояла на коленях и молилась. Он давно считал, что Нина не верит в бога, и слова молитвы «Отче наш», которые она заставляла младшего скороговоркой произносить перед сном, объяснял данью привычке. Он неожиданно всхлипнул, но когда Нина возвратилась в постель, сделал вид, что спит. А она, растолкав его, завела разговор о Мишутке.
Они прошептались до рассвета и решили, что Коверзнев должен увлечь Мишутку с его другом прогулками в лес. И хотя за прошедшие годы Коверзневу сбор грибов надоел до чёртиков, он заставил мальчишек вооружиться корзинами и ножами и переправлялся с ними за реку. Отыскав грибную поляну, подзывал ребятишек, но убеждался, что красноголовые красавцы–богатыри оставляют Мишутку равнодушным.
Сколько Коверзнев ни старался, прогулки для старшего были в тягость, и он уговаривал отца отпустить их с Ванюшкой домой. Коверзнев находил для них замысловатые корневища, яркие цветы, ловил бабочек и стрекоз, но они явно скучали и с удовольствием отдавали все трофеи Рюрику, который мог без конца бродить по лесу и слушать рассказы отца. Случалось, Мишутка с приятелем связывали в узелок своё бельё и вплавь возвращались через реку к лесопилке, где футболисты гоняли мяч. Оставшись вдвоём с Рюриком, Коверзнев боялся представить, что бы случилось с Ниной, если бы она узнала об этом. Но мальчишки всякий раз поджидали его у горы и приходили домой с ним вместе как ни в чём не бывало. Обрадованная Нина оставляла Дусиного сына ужинать. Он это принимал как должное, хотя достаток в доме Макара сейчас был во много раз больше, чем у Коверзневых, о чём можно было судить хотя бы по вечно набитым карманам Ванюшки: иногда они были полны колотого сахара, иногда изюма; бывало, он приносил к Коверзневым связку вяленой воблы… Нина опасливо расспрашивала у Дуси, откуда всё это берет её сын, но та отмахивалась небрежно:
— А! Старик ворочает целыми партиями товара. Вы посмотрели бы на его амбар — весь увешан рыбой, заставлен ящиками. Каждый вечер подсчитывает барыши и прячет деньжата в кубышку.
Дуся и сама приносила то баранью ножку, то курицу. Напоминала:
— Только Валерьяну Палычу не сказывайте. А мой–то не обеднеет от этого. Всё равно говорит, что ни копейки мне не оставит, непман проклятый!
— Какой же он нэпман? — смеялась Нина.
— Непман, непман. Только шляпы не носит, всё прибедняется.
Осенью Дуся стала заходить к ним и по вечерам, так как Макар пропадал до полночи в «Клубе лото». Она присаживалась в уголке и, скрестив белые руки под полными грудями, слушала, как её сын или Мишутка читают вслух «Чёрного лебедя». Говорила Нине:
— До того–то я вам благодарна, Нина Георгиевна. Ведь неслух–то мой совсем у вас другим становится. Вы уж не отталкивайте его.
— Ну что ты, Дуся, — смущалась Нина. — Они такие неразлучные друзья с Мишуткой.
Нина и сама любила эти вечера: вся семья в сборе, потрескивают дрова в голландке, и в комнате тепло, хотя на улице хлещет дождь со снегом; раздаётся ровный голос старшего, читающего книгу; Рюрик забрался на постель к отцу, который лежит с газетой…
Когда не было книги, Коверзнев откладывал газету и начинал рассказывать о Мадриде и Париже. Давно было оговорено, что он не станет касаться борцов, но рассказы о легендарном Сиде и Дон — Кихоте, о Робеспьере и парижских коммунарах были не менее интересны, чем прежние рассказы о дяде Никите, и Мишутка с приятелем слушали их, открыв рты. Правда, самыми благодарными слушателями были Рюрик с Дусей: та не могла подняться, пока не замолкал Коверзнев. Нина изредка отрывалась от штопки, любовалась Дусей, которая стала настоящей русской красавицей. Нина знала, что она сейчас не даёт себя в обиду Макару; случалось, она с Ванюшкой уходила за полночь, и старик прощал ей это.
Больше всего Нина была рада, что Мишутка перестал играть в Верзилина и дядю Никиту.
Никитины письма тоже не напоминали ребятам о борьбе. Он отдыхал в Москве после болезни и собирался приехать на родину. Нина с Дусей иногда обсуждали, у кого он остановится. Дуся, осматривая тесный чердак, завешанный афишами, доказывала, что у Коверзневых тесно, да и родство обязывает племянника остановиться у Макара.
