Письма от Никиты из Нью — Йорка приходили с большим опозданием. Зато какую радость они доставляли Коверзневу! Когда сенсационные заголовки были переведены, он усаживался за стол и любовно раскладывал вырезки на страницах альбома. Нина ставила перед мужем консервную банку с горячим клейстером, Рюрик забирался на колени к отцу, и они вдвоём наклеивали заморские вырезки на упругие листы александрийской бумаги. А Мишутка с Ванюшкой тем временем затевали борьбу за его спиной, изображая Никиту Уланова и Мамонта из Флориды. Если победителем оказывался Мамонт, Мишутка огорчался до слёз, требовал, чтобы отец заставил Ванюшку добровольно лечь на лопатки.
Коверзнев на минуту отрывался от своего занятия и, смеясь, объяснял, что право победителя надо завоевать своей силой и ловкостью, подталкивал Мишутку к насупившемуся приятелю:
— Приучи противников к своим постоянным победам, и они сами будут ложиться под тебя, как прежде в цирках некоторые ложились под дядю Никиту.
Обрадованный, что отец не заступается за Мишутку, Ванюшка остервенело бросался на него, и борьба вспыхивала с прежним азартом.
А Коверзнев неожиданно задумывался, взгляд его становился невидящим. Потом, вздрогнув, словно очнувшись, он целовал сидевшего у него на коленях Рюрика. Глядя, как тот сосредоточенно возит клейстерной палочкой по Никитиному портрету, вздыхал: «Неужели и этот захочет быть борцом? А кто же будет продолжать моё дело?!» И если Рюрик хотел принять участие в потасовке брата с Иваном, отговаривал его, протягивал картонную палитру с лепёшками дешёвеньких красок. Нина говорила «борцам»:
— И вы бы порисовали. Смотрите, все чулки продрали на коленках.
Дусин сын поддавался на уговоры быстрее, чем Мишутка, и присоседивался за столом рядом с Коверзневым.
Наступал период увлечения рисованием. Из допотопных учебников переводился бородатый силуэт Владимира Мономаха и почему–то всегда Ливингстона и Стэнли. Но Мишутке первому надоедало раскрашивание, он отбрасывал листок и тянул друга на поляну подле водокачки, где взрослые дяденьки гоняли кожаный мяч. Рюрик подбирал недокрашенные физиономии и искусно, лучше, чем старшие, украшал их рыжими и красными бородами. Требовал бумаги. Коверзнев приносил для него полуисписанные гроссбухи, которые тут же покрывались яркими пятнами рисунков.
Почти каждый вечер Коверзнев спускался с Рюриком по крутой тропинке и, усадив его на плечи, шёл к водокачке. Сев в сторонке от футболистов, он подзывал Мишутку с приятелем, но те, узнав, что от дяди Никиты нет письма, убегали обратно и, подтянув штанишки, лупили босыми ногами по мячу, который выкатывался с площадки.
Коверзнев озабоченно смотрел на Рюрика и думал: «Неужели только из–за возраста он не тянется за братом?» Но Рюрик, по крайней мере пока, не прельщался мячом и охотно отправлялся с отцом в путешествие по берегу. Они собирали ракушки, рвали в озере кувшинки, сооружали кораблики. И Коверзнев чувствовал себя счастливым. Примостившись на плоте, посасывая пустую трубку, развёртывал газету и, поглядывая на Рюрика, снаряжающего в дальний путь крохотный кораблик, внимательно прочитывал новости. Газета каждый день пестрела заголовками о стройках; некоторые из них были грандиозными. Даже здесь у них, в Вятке, расширялись старые заводы и фабрики — это можно было видеть и по тому, как лихорадило их губплан.
В самый разгар работы, когда Коверзневу отказали в отпуске, пришло от Никиты короткое письмо, в котором он сообщал, что погибла его жена, а сам он лежит в нью–йоркской больнице. Из газетной вырезки можно было узнать, что покушение на чемпиона мира было совершено с целью ограбления; обвинение менеджера в покушении суд отклонил, ибо с потерей чемпиона он понёс колоссальные убытки; суд освободил из–под следствия также двух американских борцов, так как им после своего проигрыша русскому чемпиону было не к чему убирать его с дороги…
Нины не было дома, когда пришло это страшное известие, и Коверзнев дал волю слезам. Рюрик испуганно заглядывал в его глаза, умолял: «Папа, папочка, не надо». Видя, что отец не перестаёт плакать, разрыдался сам.
Коверзнев подхватил его на руки, стал осыпать поцелуями, шепча:
— Нет, нет, ты не будешь у меня борцом… Верзилина зарезали, в Поддубного стреляли, Заикина чуть не оставили слепым… Бедный Никита…
Когда Нина вернулась, они сидели на кровати, забившись в самый уголок, и молча рассматривали книжку.
— Какие они у меня послушные, — оживлённо заговорила Нина, выгружая на стол покупки. — Оба получите что–нибудь вкусненькое. А этому сорванцу Мишке… — но, увидев безжизненный взгляд мужа, поняла: что–то случилось. Тревога за отсутствовавшего старшего заставила её крикнуть испуганно:
— Где Мишутка?
Коверзнев проговорил мёртвым голосом:
— Прочитай письмо от Никиты…
Успокоившись, она подошла к столу, но после первых же строк ахнула и беспомощно опустилась на стул.
Мишутка застал семью у стола: мать сидела на стуле, отец гладил её волосы, а братишка целовал и тормошил их обоих.
