— Я тебя, Милован, знаю… жадоба тебя душит. Не позорь себя и князя. Люди доброе дело делают — веселье приносят, а ты их обижаешь. Деньги все равно заберу. Могу тебя к князю отвести со свидетелями. А хочешь, прямо сейчас морду набью?
— Хто? Ты — мне??
— Я — тебе.
— С двумя бугаями, с целой кодлой* за спиной?!
— Это, чтобы ты быстрее думал.
— …
— Давай деньги им отдадим — и всё, и больше никаких обид. — Сказал Вершко почти ласково, но с таким прищуром, который ничего хорошего не обещал.
— Ты… зачем… Чепель кляты… Не забуду тебе, прознаешь ещё меня…
— Надо делать добро, Милован! Всем, а не только себе.
Через пять минут Вершко вышел со свёртком в руках, а Милован — закрывать дверь.
— А-а! Чуть не забыл! — Вершислав обернулся всем телом у Милована перед носом, стал, как вбитый гвоздь перед холодцом. — Вернёшься в крепость — сотнику своему Судиславу передашь, что охранный старшина велел с повинной придти, и всё, что было, расскажешь. Понесёшь воинское наказание, какое твой сотник сочтёт. Всё, ходи вольно!
Когда Вершко передавал деньги Янке, Смиргун уважительно глядел, Брыва довольно улыбался, Торхельд одобрительно кивал головой. Брыва и Торхельд всё это время, конечно же, с любопытством поглядывали друг на друга… один тёмный, другой белый… два здоровых мужа.
У Янки отлегло от сердца:
— Благодарю, Вершислав! Как сочтёмся с тобой?
— Добрым словом!
— Кроме слова, надо что-то доброе в ответ сделать, только тогда всё хорошо получается. Если один всё трудиться, а ему только благодарствия говорят — человек перестанет делать добро. Это происходит незаметно… А мы за добро, чтобы его меньше не делалось. Давай я тебе песню сочиню!
— Здорово говоришь. — Вершко подумал. — Пошли, заведу к отцу — он тебе придумает, про что песню.
Всей гурьбой зашли в дом Буривоя. «Батя, я к тебе с гостями! Здравствуй, матушка!» «О, сынок! Брыва, какой ты богатырь, каждый раз не нарадуюсь! А это кто с тобой? Янка? Песенник? Здорово! Торхельд? Тоже? С норвегов — похож, тоже какой богатырь!.. Смиргун? Гусельник? О-о! А это какого племени имя? Серб. Сербы — тоже наши… Матушка моя, к нам, гляди, какие красавцы в гости пожаловали! Давайте, ребята, пособите: стол на середину, на стол соберём… Взвар травяной — очень духмяный* и полезный есть у меня. Вот тут чаши. Каждый себе наливайте. Обязательно надо попробовать. А матушка пирогов с луком и с яйцом настряпала — очень вкусные… Угощайтесь!.. Рассказывайте, гости дорогие, с чем пришли…»
Олесь тоже здесь. Песняры его увидели: «Олесь, здорово, ты и здесь! Как ты здесь оказался? А-а-а, вот оно что!» Дед Буривой пошевелил бровьми: «О, так ты важная птица — тебя уже все знают!»
В доме у деда Буривоя на стене, на хорошем месте висит щит. Большой щит пехотный с проёмом для копья по правому краю. На щите нарисована синяя змея — длинная, завитая в полукольца, а из пасти у неё торчит голова с шеей, руками-плечами, тело до пупа видно — человек.
Янка, пока гостей усаживали за стол, зацепился за щит глазами и всё разглядывал. Сели. Пироги вкусные матушка Вершислава поставила на стол и кисель домашний ягодный из сушёной клюквы и малины. Взвар травяной дедовский в самом деле душистый, приятный, как-то даже проясняющий глаза.
Вершко говорит:
— Батя, песняры вот говорят, надо песню добрую сочинить. Я к тебе и привёл, чтобы подсказал правильную мысль — про что песню.
— Вот как, дал мне старику задачу! А я так быстро и не скажу. А какие песни поёте ребятки?
Янко отвечает:
— Песни пишем, про что видим и слышим. Сочиняем любые: и добрые, и худые, и для войны, и для мира, и для княжьего пира.
— Вот молодец, на ходу сочиняешь!
— А вот, что это у Вас за щит такой на стене?
— О, углядел! Это мой щит. Правда, с тех пор как я его носил, прошло уже лет пятнадцать. Украшает мне стену. И напоминает, каков был молодец моей жене. И детям с внуками.
— А почему такая картина интересная на нём? Нигде больше не видал.
— Интересная картина, да… ну, так это целая старѝна-былѝна.
— Вот-вот, расскажите былину!
— Ага… Гмм… Так это, ребятки, я в молодости был сильно горяч. Так бы и сказать — дурак, но и не дурак, а силы много, девать некуды. И был я тогда в передовом отряде князя Яросвета Городенского. Он дружил с князем Киевским Ярославом Владимировичем, а с Мечиславом Болеславичем ляховитом — не дружил. Ярослава то не зря называют Мудрым. Он умел и на свою сторону привлечь, и дружить, и справедливость соблюсти. А Мечислав, как и отец его, полез немирно везде со своей шляхтой, земли под себя забирать. Так, что нам не раз приходилось сразиться с ляховитами, и быть настороже.
И мы однажды ходили на полночь от Городно. А там в пяти поприщах подошли к Городно ятьвяги. Мы посмотрели сколько, как бы они угрозу для нас не составили. Видим, войско довольно большое — тыщи три! Понимаем, что если двинуться на нас — нам не здобровать. А если дойдут до Городно — то будет целая война. С ятьвягами никаких договоров соблюсти не получалось — то они на нас, то мы на них. И не так, чтоб от вражды, а как бы из-за удали…
И, значит, что же делать?
