Было это лето… память моя не пропала ещё… ежели числить от Безгубого* в 2212 лете. Ну или, выходит, в 6534, але ж може* вы по-христиански понимаете, то по-новому — в 1026 лете. Вобщем в молодости моей…
И что, значит, же делать? Старшой Губа был у нас старина-боец и храбрец, но меня, похоже, недолюбливал. И говорит: «вот бы кто отвлёк их от Городно, вот бы их отсель увести, куда подальше…». Мечтает, значит, вслух. Он, скорее всего, знал, что я отзовусь. А я тут как тут — удаль прёть. Говорю: «А взять и напасть на них внезапно, и уйти по Неману». А он говорит: «Кто же за это дело возмётся? Тут не так просто! Смотри как много ятьвягов». А меня только пуще распирает: «Как никто не сможет — я смогу!». Старшой говорит: «Удалец ты, видно, Буревята! Насильно не заставляю, потому как безумие. Но если выполнишь — князю доложу. Иди и останься живым!». А я себе думаю: «Смешно! Живым-то я и так и так останусь. Вот сколько я ятьвягов перебью?». И пошёл-поехал на конике моём, поближе подкрался. Ятьвяги никого не ждали — только что прибыли, ни охраны, ни дозора, думали никто на них не покуситься. Я выскочил из-за подлеска галопом, ору во всю глотку, улюлюкаю, копьём тычу, мечом секу! Первые испугались, побежали, другие, на них глядя, тоже побежали — никто ж не знал, сколько напало. А я тут разошёлся, аки буря!..
Быстро они опомнились, но и я их погонять успел. Убил ли кого не знаю, но шума наделал. И, вижу, в меня уже горстями стрелы полетели. Я — бежать!.. на коне. Они за мной! Но я то со всей силы, а они то ещё и не всё поняли. Но всё равно потом погнались и долго и упорно меня ловили. В общем, я вскочил в реку прямо с конём, и нырял, и плавал, всю одёжу скинул, чтобы легче держаться. Коня утопил. Несколько раз они надо мной проходили, когда я под бережком за корни зацепившись пережидал. Три дня они меня искали, на берега выйти не давали. И спасся я случайно. По воле Перуна, быть может. Неман-река меня не утопил, вынес. На семь поприщ ниже по течению… Как я потом голый одёжу добывал и домой добирался — отдельная история.
Вот это я и нарисовал на щите. Поскольку само геройство сомнительное из-за дурости, но то, что река меня спасла — нарисовал. Охранный знак! А щит, видишь, пехотный, потому как коня-то у меня не стало, и определили меня в пешую дружину. Решил князь, что такого храбреца лучше подержать в узде. Много разговоров было потом про этот случай. Сказал мне лично князь Яросвет: «Удалец! Храбрость отменная, а ума нет. Но жив остался — значит, молодец. Добрым станешь воином, когда научишься терпеливо ждать, взвешивать силы и действовать наверняка. Учись!» — по плечу похлопал. Вот как было. Потом уже я ушёл к князю Годину. Потому как насмехались несправедливо и в боевое дело ходу не давали.
Переглянулись песняры. Янко говорит:
— То есть змея — это река, а человек — это Вы. А почему в пасти, а не, скажем, верхом?
— А это, милый гость Янка, потому, что когда я в ней, в реке плыл, я себя наверху не чувствовал. Я думал: «Поглотит она меня!». Страху натерпелся. Мог Неман сделать со мной, что бы захотел. А он меня спас, наверх вынес…
— Позвольте, почтенный, про этот случай и сочинить песню.
— Ой, хлопцы, может не надо!
— Отчего же не надо?
— Так ведь — глупости тут много!
— Отчего же? Дело тут не в глупости, а больше в кураже, в храбрости и молодечестве. Кто молодой да удалой не рассуждает глупо — не глупо. Может сделать — и делает! А другой не сможет… И змейка симпатичная!
— Мудро молвишь, милый гость Янка… Ну, если только смешную какую-нибудь песню, весёлую.
— Конечно, такую и напишем. История интересная, достойная запечатления!
— А тогда давайте, хлопцы, сделаем вот что: сыны-то они в меня, вот и Вершко — не всегда подумают, а в дело уже влезут. Чтобы им в назидание получилось, сочиняйте, как будто не про меня, а как будто про… Бранибора! Он запомнит! А ещё может и посмеётся, а то прямо несмеян.
— Про Бранибора?
— Бранибор — мой старший сын. Вот Вершиславу — старший брат. Сотник в княжьей дружине. Он придёт завтра. А вы и споёте! А?
— Можем и про Бранибора! — посмеялись песняры.
— А быстро ли вы песню сочините?
— Мне кажется, — немного задумчиво сказал Янка, — Вы уже рассказали нам готовую песню. Мы только слова подправим и на музыку положим…
Сумерки уже становились ночью. Поодаль мимо дедова дома шли бабы с девами в немыслимых нарядах, с огнями на жердях и палках, песнями, хохотом и визгом — нечисть распугивают. Три красивых бабы, одетые в основном только в ленты и бусы тащили орало. А у той, что идёт за оралом и едва ли не в свои волосы одета, на голове большущий венок из полевых цветов — она Ярило. Смеются-веселятся — обережный круг вокруг Деречина творят. Кому-то, конечно, кажется — распутство, но и детей рожают не по спине гладя. А ныне пары ищутся-составляются, в своих намерениях утверждаются, а осенью, смотришь, и свадебки. Близко мужчин не подпускают, прогонят, да ещё и жердью поддадут. А издали — смотри, сколько хочешь, все только рады.
