Единственным перерывом в его работе на Би-би-си стал отпуск в Уорчестершире[653], где он рыбачил на Северне. В раннем романе Оруэлла «Глотнуть воздуха» рассказчик произносит слова, которые могли бы войти в его автобиографию: «Оглядываясь на свою жизнь, я не могу искренне сказать, что какое-нибудь занятие так меня заводило, как рыбалка. Все остальное в сравнении с ней проигрывало, даже женщины»[654]. Оруэлл был увлеченным, но, возможно, не слишком хорошим рыбаком – из двух недель на Северне он целых пять дней ничего не мог поймать, а если и ловил, то почти одну только плотву, мелкую рыбешку[655].
Пожалуй, самым важным следствием работы Оруэлла на радио стало усиление его недоверия к государственному контролю информации. «Любая пропаганда лжет, даже когда говорит правду»[656], – написал он в 1942 г., сформулировав парадокс, который станет центральной темой «1984». В порядке злой насмешки он назовет камеру пыток из этого романа «комнатой 101», это был номер зала совещаний в здании Би-би-си по адресу Портленд-плейс, 55, где он претерпевал смертельную скуку.
Он также, видимо, догадывался, что его рассуждения о Шекспире и Джерарде Мэнли Хопкинсе, даже самые тонкие, не вносили существенного вклада в военные усилия.
Оруэлл начал размышлять о том, каким будет послевоенный мир – разумеется, исходя из того, что он ожидал от Гитлера и Сталина, а также из собственного опыта в Испании. В начале войны, задолго до вступления в нее Соединенных Штатов, он беспокоился о том, какой мир вырастет из этого военного конфликта. Весной 1941 г. предположил, что тоталитаризм может распространиться по миру.
Важно понимать, что этот контроль мысли носит не только отрицательный, но и утвердительный характер. Он не просто запрещает вам выражать определенные мысли – и даже иметь их, – но и диктует, что вы должны думать, он создает для вас идеологию, он пытается управлять вашей эмоциональной жизнью…[657]
Из этих пугающих размышлений выйдут две его самые сильные книги.
Обдумывая уход из Би-би-си, Оруэлл познакомился с Дэвидом Астором, третьим ребенком Нэнси и Уолдорфа Асторов. Дэвид был далек от своей властной матери, заявившей однажды, что ее пятеро детей от Уолдорфа были «зачаты без удовольствия и рождены без боли»[658]. Один из ее сыновей вспоминал, что ей нравилось доводить детей до слез. Она была очень независима и стала первой женщиной – членом парламента. Когда Дэвид учился в Оксфорде, его мать отказалась как от веры в христианскую науку[659], так и от поддержки политики умиротворения.
Более либеральный, чем большинство родственников, Дэвид Астор работал в принадлежавшей его отцу газете
«Когда я с ним познакомился, он невероятно мне понравился, – вспоминал Астор об Оруэлле. – Мне нравилось все, что я у него читал, но он вовсе не был именитым. Он был, скорее, эссеист и чем-то занимался на Би-би-си, но не был маститым писателем»[662]. Астор подумывал сделать Оруэлла военным корреспондентом, но медицинское обследование показало, что его здоровье «не позволяет работать за границей из-за состояния органов грудной клетки»[663]. Вместо этого Оруэлл, покинув наконец Би-би-си, стал регулярно писать книжные обзоры для
Налет японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941 г. вызвал у Черчилля почти экстатическую реакцию – Вторая мировая война выиграна!
Характерно, что его главный военный советник в реакции на эту новость проявил некоторую узколобость. Генерал сетовал в своем дневнике, что, следовательно, предшествующие 48 часов работы его подчиненных «прошли впустую»!
«В этом состояла разница между прекрасным штабным офицером и государственным деятелем мирового уровня», – написал Рой Дженкинс[664].
Для Черчилля бомбардировка Перл-Харбора стала радостью, которую он с трудом скрывал, даже когда писал об этом с временной дистанцией в восемь лет. Фрагмент мемуаров, выражающий его ликование, звучит как осанна:
