Имея дар к описаниям, он насыщал их убедительной осязаемостью. Он не просто сообщает, что впервые со времен Вильгельма Завоевателя Англия столкнулась с угрозой вторжения. Нет, он пишет: «Почти тысячу лет Британия не видала огней чужеземного лагеря на английской земле»[941].
Он рассказывает, что бойцов из отрядов по обезвреживанию неразорвавшихся бомб, делом которых было забираться в воронки и взрывать немецкие боеприпасы, можно было опознать по лицу: «Исхудалые, изможденные, с синевой на лицах, с ярко блестящими глазами и необычайно плотно сжатыми губами… Описывая наши трудные времена, мы злоупотребляем словом “мрачный”. Его следует приберечь для описания отрядов по обезвреживанию»[942].
Как писатель Черчилль имел преимущество, которым обладают немногие историки. Он лично пережил все эти события и мог погрузить в них читателя. Возьмем, например, его отчет об уже упоминавшемся в главе 4 завтраке с фон Риббентропом, в тот момент послом Германии в Лондоне. Он завершает свои воспоминания о дипломате упоминанием, что впоследствии еще раз завтракал с ним, и сухо замечает: «Это был последний раз, когда я видел Риббентропа – вплоть до того момента, как его повесили»[943].
В отличие от историков он часто пишет эмоционально, особенно в первых двух томах воспоминаний, лучших из шести. Участие Польши в расчленении нацистами Чехословакии в 1939 г. – постыдный, сегодня почти забытый шаг – он назвал поступком «гиены»[944].
Семь месяцев 1940 г., когда он был премьер-министром, стали вершиной жизни Уинстона Черчилля. Первый том его мемуаров, пожалуй, лучше написан, но содержание второго столь же увлекательно и еще более насыщенно. Можно сказать, что в 1940 г. Черчилль спас Британию. Бесспорно, именно он возглавил противодействие господству нацистов в Европе. Это было время, когда Германия заключила союз с Италией и Японией и мирный договор с Россией. «Ничто не превосходит 1940 год»[945], – пишет Черчилль в этом томе, который он назвал «Их звездный час». Но это, конечно, был и его звездный час.
Хотя он говорит об этом крайне скупо, чувствуется, что Черчилль потрясен почти до немоты падением Франции и шокирован поведением ее лидеров. Однако худшее было впереди. «Битва за Францию была проиграна, – пишет он в конце второго тома. – Битва за Британию – выиграна. Теперь предстояло вести битву за Атлантику»[946][947]. Одним из самых запоминающихся проявлений чувств в его мемуарах стало признание: «Единственное, что за все время войны действительно серьезно пугало меня, это угроза подводных лодок»[948]. Черчилль опасался, что немецкие субмарины прервут судоходство через Атлантику, оставив Британию без пищи, топлива и военного снаряжения, поставят британцев на колени. Этот страх достиг максимума, когда в конце 1940 г. из тридцати четырех кораблей конвоя, идущего из Канады, двадцать были потоплены[949].
В третьем и четвертом томах повествование становится менее личным и более официальным. Над мемуарами работала команда, которую направлял Черчилль. Помощники собирали документы, писали под его диктовку и набрасывали черновики. Так появился труд, в котором Черчилль выступал одновременно автором, темой, инструктором и редактором. Дэвид Рейнолдс, историк из Кембриджа, написавший прекрасную книгу о том, как создавались эти мемуары, пришел к выводу, что Черчилль «руководил большой, прекрасно финансируемой группой исследователей, не уступающих по своему уровню мэтрам современной науки. Он не делал лично всю работу, но задавал параметры и направление и контролировал ее ход»[950].
Итогом обязательных включений и коллективного редактирования стало то, что мемуары Черчилля постепенно приобретали полуофициальный характер. Вот типичный пример: «К югу от британского сектора 19-й французский корпус занял Джебель-Фкирин, в то время как на севере американский 2-й корпус, предприняв атаку 23 апреля, неуклонно продвигался к Матёру»[951]. Этого, разумеется, следует ожидать, когда труд разрастается до четырех с лишним тысяч страниц.
Иногда команда авторов допускает мелкие небрежности. Глава о первых победах американцев на Тихом океане завершается выражением признательности ВМФ и ВВС США, однако американская авиация в этой главе ни разу не упоминается[952]. На одной странице вторая речь Черчилля в Конгрессе датируется 19 мая 1943 г., шестью абзацами ниже – уже 20 мая[953].
Некоторые неточности были неизбежны. Психологическую мощь его повествования о первых годах войны было невозможно сохранить. В 1940 г. Черчилль оказался в западне. Он бился за сохранение Британии и собственное выживание. Он обуздал пораженцев и заставил британскую военную машину работать на полную катушку. Начиная с 1942 г. ему оставалось поддерживать эту машину на ходу, а также пытаться ориентировать американцев наилучшим, на его взгляд, образом.
