Да, мы с Беллой подружились не в школе, а в парке, в Черри-Хилле. Был праздник, Четвертое июля, и мы с родителями отправились в пригород Нью-Джерси к нашим родственникам. Мы редко с ними виделись. Они считали себя правоверными евреями и были довольно невысокого мнения о нас, исповедовавших реформистский иудаизм. Однако в тот день они пригласили нас на пикник, и мы согласились: поездка на море все равно сорвалась.
По прихоти судьбы там же очутились Белла и ее родители, хотя, как и мы, они жили в двадцати пяти милях от Черри-Хилла и в этот городишко их занесло по чистой случайности: компания Фредерика устроила там что-то типа барбекю. С Беллой мы повстречались под деревом. В голубеньком кружевном платьице, белых кроссовках и с алым бантом в волосах она выглядела настоящей француженкой, и мне даже почудился легкий акцент в том, как она произносила слова, что, впрочем, оказалось неправдой. Акцента у Беллы не было, просто до того дня я ни разу не общалась с людьми, говорившими не совсем так, как принято в Филадельфии.
– Она нам все уши о тебе прожужжала. Я испугалась, что вы больше никогда не увидитесь, и поэтому мы отправили ее в Харритон.
– Что значит – вы отправили ее в Харритон? – медленно переспрашиваю я.
– Мы боялись, что Белла останется без друзей. И когда она познакомилась с тобой, у нас не хватило духу разлучить вас. Твоя мама сказала, что осенью ты пойдешь в Харритон, вот мы и отдали туда Беллу.
– Из-за меня?
Джилл вздыхает. Поправляет шарф.
– Знаю, я не очень хорошая мать. Просто ужасная. Порой мне кажется, что поручить Беллу твоим заботам было единственным верным решением, которое я приняла в жизни.
К моим глазам подступают слезы. Они жгут. Они щиплют мне веки, словно жала крошечных пчел.
– Вы нужны Белле, – шепчу я.
Джилл упрямо мотает головой.
– Ты знаешь ее намного лучше, чем я. Да и что я могу ей теперь предложить?
Я наклоняюсь. Накрываю ладонью ее руку. Джилл непроизвольно вздрагивает: похоже, она давно отвыкла от теплых, дружеских прикосновений.
– Себя, Джилл, себя.
Джилл приходит вместе со мной. Она мнется в коридоре, и Белла кричит из спальни:
– Данни? Кто там?
– Это я, мама, – отвечает Джилл.
Я ухожу. Оставляю их наедине. Бреду по улице, когда звонит моя мама.
– Данни? Как Белла?
И в ту самую секунду, когда я слышу ее голос, я начинаю рыдать. Я рыдаю по своей лучшей подруге, которая там, наверху в квартире, задыхаясь, борется за свою жизнь. Я рыдаю по своей матери, которая слишком хорошо знает, как велико и неизбывно это горе, как невыносимо тяжела эта ноша для человеческих плеч. Я рыдаю по своей потерянной любви, несостоявшейся свадьбе, по будущему, которому не суждено сбыться.
– Милая моя девочка, – бормочет мама. – Как я тебя понимаю.
– Я рассталась с Дэвидом, – всхлипываю я.
– Надо же, – бесстрастно произносит она, словно ждала чего-то подобного. – А почему?
– Потому что мы так и не поженились.
– Верно. Вы так и не поженились.
Некоторое время мы молчим.
– Как ты, Данни?
– Не очень хорошо.
– Ну, это все-таки лучше, чем совсем плохо. Тебе чем-нибудь помочь?
Простой вроде бы вопрос. Вопрос, который мама задавала на протяжении всей моей жизни. Тебе помочь с домашкой? Помочь оплатить кредит на машину? Помочь поднять корзину с бельем наверх?
Мама так часто предлагала мне помощь, что я напрочь позабыла о сакральной сущности вопроса «Тебе чем-нибудь помочь?», о его значимости. Я шла по жизни и блаженно не замечала, какой всепоглощающей любовью меня окружали, как скромно вплетали в ткань моего существования эти светлые нити любви. Но вот я прозрела. И увидела их.
– Да, – отвечаю я.
Мама говорит, что напишет Дэвиду и позаботится о том, чтобы нам, где только возможно, возместили убытки. Она обзвонит всех приглашенных на свадьбу и вернет купленные нами товары. Это моя мама. Она всегда поможет. Она никогда не оставит в беде.
Я поднимаюсь в квартиру Беллы. Джилл ушла. Аарона не видно. Наверное, он работает в гостиной. Я подкрадываюсь к двери в комнату Беллы. Белла не спит.
– Данни, – мягко шелестит она.
– Да?
– Иди сюда.
Я обхожу ее кровать и присаживаюсь с краю. Сердце кровью обливается глядеть на нее. Исчезли мягкие и плавные изгибы тела, исчезла плоть и манящая таинственность, исчезло все. Остались только кожа да кости.
– Твоя мать ушла? – уточняю я.
– Спасибо, Данни, – вместо ответа улыбается Белла.
Я осторожно беру ее за руку.
– Ты помнишь звезды? – спрашивает она.
Я растерянно моргаю – какие звезды? Те, что сияли ей однажды на пляже? Или звезды сами по себе? Или какие-то совсем иные, невидимые мне звезды?
– Звезды? – бестолково переспрашиваю я.
– Да, в твоей комнате.
– А, на потолке. Приклеенные.
– Помнишь, как мы пытались их сосчитать?
– И ни разу не сосчитали. У нас не получалось их разделить.
– Я скучаю по ним…
Я крепко стискиваю ее ладонь. Как бы мне хотелось обнять ее всю, целиком, загородить собой, прижать к своей груди и сохранить ее, сберечь, не дать ей уйти.
– Данни, нам надо поговорить об… Об этом…
