Через пять лет полностью

У меня отнимается язык. По щекам бегут слезы. Мир вокруг нас становится холодным и мокрым. Безнадежно мокрым. Мы никогда не просохнем от этих слез.

– О чем об этом? – отчаянно глупо спрашиваю я.

– О том, что я умираю.

Я оборачиваюсь к Белле. Она с трудом откидывает голову и смотрит на меня своими глазами. Чудесными, восхитительными глазами, красотой которых я упивалась почти всю свою жизнь. Но вот же они, здесь. Вот же она, прямо передо мной. Нет, нельзя допустить и мысли, что вскоре ее здесь не будет.

И все же… Вскоре ее здесь не будет. Она умирает. Мы обе это прекрасно знаем. Я не в силах ей лгать. Мы должны быть честны друг с другом.

– Мне это не нравится, – ворчу я. – Плохая идея.

Белла смеется, но тотчас давится кашлем. У нее забиты легкие.

– Прости! – Я подскакиваю к инфузионной помпе, проверяю показатели на мониторе. Даю Белле время отдышаться.

– Это ты меня прости, – хрипит она.

– Белла, не надо, пожалуйста.

– Нет. Прости меня. Я хотела быть рядом с тобой. Видеть все, что происходит в твоей жизни.

– Но ты всегда была рядом. Ты видела все в моей жизни.

– Нет, не все… – Я чувствую, как Белла шарит под одеялом, нащупывая мою руку. Я протягиваю ей ладонь. – Я не видела в твоей жизни любви.

Мне на память приходит Дэвид, наша старенькая съемная квартира и слова Беллы: «Потому что именно так – безрассудно и всепоглощающе – ты любишь меня».

– Ты никогда не любила, – упорствует Белла. – А я хочу, чтобы ты встретила настоящую любовь.

– Ты ошибаешься, – качаю я головой.

– А вот и нет. Ты никогда не сходила с ума от любви. Тебе никогда не разбивали сердце.

Я думаю о Белле. О Белле в парке. Белле в школе. Белле на пляже. Белле, валяющейся на полу в моей первой нью-йоркской квартире. Белле, танцующей под дождем с бутылкой вина в руке. Белле, топающей по пожарной лестнице в три часа ночи. Белле, звонящей мне накануне Нового года из Парижа. Я думаю о Белле. И только о ней.

– Нет, – тихо говорю я одними губами. – Разбивали.

У Беллы пресекается дыхание. Она смотрит на меня, и в ее глазах я вижу все: каскад воспоминаний о годах нашей дружбы и томительные десятилетия моего одиночества, жизни без нее.

– Так нечестно, – вздыхает она.

– Да. Нечестно.

Волна неимоверной слабости накрывает нас обеих и тащит за собой на дно. Ладошка Беллы в моей руке становится все мягче и мягче.

Наступает четверг. Я сплю. Аарон лежит на диване. Джилл и сиделка дежурят у постели Беллы. Я нахожусь в пяти метрах от ее спальни, но не рядом с ней, и самые горестные, нескончаемо долгие последние мгновения ее жизни проходят мимо меня. Когда я просыпаюсь, Беллы уже нет.

Джилл организовывает похороны. Фредерик прилетает из Парижа. С одержимостью, достойной лучшего применения, они выбирают цветы. Фредерик хочет, чтобы церемония прощания была в кафедральном соборе. В сопровождении оркестра из восьми музыкантов. Где в Манхэттене отыскать полноценный госпел-хор?

– Какие-то пляски на костях, – сетует Аарон.

Два дня спустя, как она покинула нас, далеко за полночь мы сидим в ее квартире и накачиваемся вином. Вливаем его в себя литрами. Я не просыхаю уже сорок восемь часов.

– Не этого она бы хотела.

Наверное, думаю я, он имеет в виду похороны. Хотя – кто его знает? Может, ему претит вся эта разыгравшаяся вакханалия. И ведь он прав.

– Тогда давай сделаем так, как хотела бы она, – решительно предлагаю я. – Оторвемся по полной.

– И восславим жизнь?

Я морщусь. Я не желаю ничего восславлять. Почему такое случается в жизни? Разве это справедливо?

Однако Белла любила жизнь такой, какова она есть. Упивалась каждым ее мгновением. Каждой секундой своего существования на земле. Она любила рисовать и путешествовать. Любила крок-месье. Любила сгонять на выходные в Париж, на недельку в Марокко или на Лонг-Айленд, чтобы насладиться закатом. Она любила своих друзей, любила собирать их вместе и, беспрестанно наполняя их бокалы, брать с них обещание остаться на всю ночь. Да, она бы с радостью восславила жизнь.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Да будет так.

– Где?

Где-нибудь высоко-высоко, на крыше с террасой. Откуда любимый ею город будет как на ладони.

– У тебя осталась проходка от того дома?

Пятнадцатое декабря. Два дня спустя. Мы стоически выдерживаем похороны. Родственников. Погребальные речи. Проглатываем обиду, когда нас оттесняют на задний план, отодвигают в сторону. Вы члены семьи?

Выдерживаем бесконечные переезды. Огонь и камень, бумажную волокиту. Документы, письма и телефонные звонки. «Что? – слышим мы в трубке. – Нет! Только не это! Не может такого быть! Мы даже не знали, что она больна».