И вообще мир был опасен, неуравновешен, странен, грядущее тысячелетие придало всему какой‑то значительный и непередаваемо пошлый вид. Единодушны супруги были только в оценке пушкинской вакханалии.
— Я вчера в "Глобусе" был, — жаловался Виктор Игоревич, — куда ни посмотришь — одни бакенбарды. И Лотман штабелями. Толстенные такие тома — в человека запустишь, убить можно.
— Этот шабаш вокруг Пушкина должна прекратить интеллигенция, — поддакивала Марина. — Надо заткнуть телевизор, как выхлопную трубу. Но интеллигенция у нас гниль и подпевала.
— И ведь каждая сволочь норовит взять поэта под ручку! Эдак — Вась–Вась! Достоевский говорил, — продолжал Виктор Игоревич тоном доверительности, — что у русских натура такая — все доводить до крайности. Уж если негодяй, то истинно дьявольская фигура. Если русский принял католичество, то стал католиком больше, чем сам папа. Ну а если Пушкину поклоняться, то уж чтоб лоб разбить, а потом синяками похваляться. Кто больше набил, тот больше и любит.
Марина не хотела сознаться, что ее повышенный интерес к косовским проблемам позволял ей отдохнуть от собственных. И ничего в этом нет удивительного. Мы все излишне политизированы. Ругаем истово коррупцию, депутатов, президента, мафию и дороговизну и получаем от этой ругани удовлетворение. И вроде ты уже не равнодушный человек, и мыслишь широко, и к миру не равнодушен. И уже можно не думать, что тебе самому завтра сделать, чтобы ты и твои близкие лучше жили. Все делают не так, один ты правильно!
Приходя с работы, Марина неизменно спрашивала мать:
— Ну как она?
— Лежит.
— Так весь день и лежит? Врач говорил, что ей уже можно вставать.
— Еще книжки читает. Я иногда смотрю на нее, — Наталья Мироновна перешла на шепот, — странная. На себя не похожа. Может, она, а может, и не она.
— Мам, ну что ты глупости говоришь?
— Но ведь может такое быть, чтоб ее сглазили? Не курит… А ведь раньше не стеснялась, дымила, как паровоз. А как она чашку держит? Двумя руками. Сегодня взяла с полки книгу. И, думаешь, какую? — она нагнулась к самому уху дочери, — "Божественную комедию". И читает‑то не сам текст, а сзади, где комментарии. Да Варька отродясь таких книг не читала.
— Мама, не говори вздор! А что она в последнее время читала, не дано знать ни тебе, ни мне. Последний год она прожила в доме, как чужая.
— Ладно. Я тебе еще одну вещь скажу. Только без нервов, руки не заламывай и голоса не повышай. Я ведь к знахарю ходила. Ну что ты глаза выпучила?! Это было еще до Вариного возвращения. И знахарь мне сказал — изменится ваша внучка, станет, как все. Только должна она для этого пройти через страдания. Я в эту мистику тоже не верю, но ведь подумай, как все легло!
Марина проделала именно то, что ее просили не делать. Она сцепила руки, затрясла ими перед носом Наталья Мироновны и выдала на полном голосе речь. Она, оказывается, устала от нелепых, несообразных идей, ее окружают пустоголовые, скудоумные люди и хотя бы дома она имеет право отдохнуть от бредового и идиотского мира. Выкрикнув все на одной ноте, Марина села почти вплотную к телевизору, один ты мне друг–приятель, приглушила звук. Хорошенькая Миткова, пряча улыбку в уголках губ, немедленно сообщила Марине, что Дума относительно спокойно утвердила кандидатуру Степашина, и поскольку Думе не нужна сейчас взрывоопасная ситуация, то неделя обещает быть относительно спокойной. Потом потолковали о Совете Федерации… коммунисты… ханжески–пуританская мораль, туда–сюда. Потом перешли к вопросу о Балканах, и Марина успокоилась, вернее, гнев ее направился по другому руслу, которое никак не пересекалось с потоком сознания Натальи Мироновны.
А зря. У той‑то как раз было что рассказать, да теперь она язык прикусила. Теперь Наталья Мироновна корила себя, что не с главного происшествия начала рассказ, но человек задним умом крепок. А случилось утром вот что. Она прилегла после завтрака. В глаза накапала и прилегла, а потом вдруг звонок в дверь. Кому бы это — в столь неурочный час? Открыла дверь и сослепу не видит ничего, а потом так и обмерла — Варя! В том самом пальто, в котором ее из больницы привезли, голова не покрыта, веселая такая. Вошла в дверь, чмокнула Наталью Мироновну в щеку и говорит:
— Простите меня, бабуленька, что я без вашего спроса вышла воздухом подышать.
Старушка так и обмерла. Отродясь ее Варя бабуленькой не называла. И какой–такой ей воздух нужен, если дождь на дворе. И вид‑то у внучки был такой, словно она все замечательно понимает и все до последней точки вспомнила, но зачем‑то всех морочит.
Вечером, когда Марина и Виктор все "Новости" просмотрели и угомонились в своей комнате, Наталья Мироновна подошла к комнате внучки и тихонько приоткрыла дверь.
— Можно я с тобой посижу?
— Угу…
— Варь, скажи мне как на духу, это ты или не ты? Странная ты стала, на себя не похожая. И опять же, потеря памяти. Не может быть, чтоб ты ничегошеньки не помнила. И куда ты ходила сегодня? Скажи правду. А хочешь, давай вместе будем вспоминать.
Даша слушала старушку, закрыв глаза. Потом сказала негромко:
