Скаю стало не по себе, и он решил, что пора бы устроить ночлег. Хорошо бы развести костёр. Я согреюсь, и вообще — можно будет представить, что ничего не было — ни Проклятых, ни Змея, ни боя, никто Колдуна не ранил, и он лежит рядом в темноте, звёзды разглядывает, как обычно.
Но за хворостом для костра нужно было идти в лес — к чёрной стене, шепчущей, шелестящей, пребывающей в тайном недобром движении… Так что Скай просто остановился у первого большого камня — он светлел в темноте и был тёплый, за день нагретый солнцем. Скай завернулся в плащ и лёг в траву к камню спиной, а меч положил поближе.
Но, несмотря на всю усталость, сон к нему не шёл. Скай лежал, боясь вздохнуть, с закаменевшими плечами, вслушиваясь до звона в ушах. Ему то и дело чудились шаги, он обмирал от страха, хватался за меч и на чём свет стоит костерил себя за глупость. И почему только заранее о костре не позаботился? Мучайся теперь… Трус паршивый, вот ты кто! Темноты испугался! Таким трусам только дома сидеть, а про путешествия слушать в сказках …
Ему вспомнился полутёмный зал свитков и старый хронист: всклокоченные седые волосы, вдохновенное лицо в свете лампы, и рассказывает так складно, будто сам там был и всё видел… Страх немного отступил, и Скай стал думать про Тальму, про Имлат и про отца: где он сейчас, спит ли, о чём думает, знает ли уже о городе… И наконец провалился в тревожный сон.
Скай проснулся очень рано, от холода. Земля и камень, к которому он прижимался спиной, остыли за ночь, и он продрог до костей.
Ёжась и протирая глаза, Скай поднялся на ноги. Утро было холодное, серебристо-серое. Море колыхалось, как дорогая атласная ткань. У берега над водой кружили крикливые чайки.
Скай позавтракал последним из запасённых агов, яблоком закусил и, с тяжёлым вздохом забросив за спину сумку, зашагал дальше в тишине. Попробовал завести песню, какую-нибудь повеселее, про трусливую рыбу, например, но сразу же сбился и плюнул на это.
За весь день солнце так и не показалось хорошенько, еле-еле проглядывало сквозь облачный полог. Скай не сделал ни одной передышки и к вечеру едва ноги переставлял. Зато на этот раз он побродил под деревьями ещё засветло и набрал веток для костра. Потом ему пришлось повозиться с кресалом и трутом, и он с завистью вспоминал, как Колдун разжигает огонь двумя короткими словами и лёгким взмахом руки. Скай попробовал повторить заклятье, но ничего не вышло, конечно. Оно и неудивительно: к колдовству нужно особый дар иметь. И даже с даром колдуны учатся в Свэар-Хиллод по многу зим.
Костерок разгорелся. Скай выбрал длинный гладкий прутик, нанизал на него последние яблоки и теперь поджаривал над огнём (а то они уже в горло не лезли). Он думал про Фир-энм-Хайт, про огромные праздничные огни в Первый Белый День — это когда снег выпадает. А дед Файгар всё смеялся, что у них на юге настоящего белого дня и не дождёшься — снега-то всего ничего, да и тот тает…
Ещё он думал про огонь в большом очаге в доме деда Белиара. Он теперь так и стоит пустой, а раньше под Излом Года бывал полон народу. Столько родичей собиралось, не умещались за столом… ну, давно, конечно, когда ещё мать была жива, и братья, и дядя Нэниар, и тётка Хенрель, и все остальные.
Скай закутался в плащ. Ему раньше даже в голову не приходило, что человек может вдруг остаться один. С чего бы, когда у всех полным-полно братьев и сестёр, родных, двоюродных троюродных? Если бы у людей было в природе жить в одиночестве, к чему тогда ставить дома рядом и обносить их общими стенами?
Скай лежал в темноте, не шелохнувшись. Он думал, с костром будет не так страшно, а вышло наоборот. Алые угли тлели, а за крошечным пятном света сгущалась темнота со всеми потаёнными шорохами. Ой нет, подумал Скай, сжавшись в комок. Если так пойдёт каждую ночь, я вскоре совсем ума лишусь, охрани меня Имлор, и не видать мне ни столицы, ни Колдуна…
Он вспомнил Колдуна лежащим, будто в огромном склепе, в опустелом белокаменном городе. И, поскольку по этому городу ходила Белая Госпожа, Скай заставил себя вспомнить её лицо и закрыть глаза.
Во сне он увидел Вайсмора.
Вайсмор был в странных доспехах — набранных из отдельных чешуек, отливающих синим, в Фир-энм-Хайте таких не носили. Он сидел у крыльца зала свитков и вырезал ножом тростниковую свирель — он был мастер всякое вырезать. Волосы у него были почему-то мокрые, а ножны — пустые.
Скай безумно обрадовался.
— Вайсмор! Это я его взял! Твой старый меч. Прости! Но он мне очень нужен, а ты ведь его больше не носишь… Я буду его беречь, обещаю…
Вайсмор ничего не ответил, только взглянул на него весело сощуренными глазами. Скай уже и забыл, как это странно: на холодном, малоподвижном — отцовском — лице эти весёлые светлые глаза. Матушкины.
— Ты не сердишься? Что я взял твой меч без спроса?
Вайсмор рассмеялся и протянул ему свирель. Скай сжал её в кулаке и…
…проснулся.
Сердце у него всё ещё радостно стучало. Он долго лежал, зажмурившись, и молился, чтобы, открыв глаза, снова увидеть Вайсмора и зал свитков. Но он слышал, как под обрывом рокочет море.