Несколько матросов при упоминании демона невольно схватились за свои амулеты, которые носили на счастье. Нет, они продолжали грести, повинуясь приказам Малдрина, но главным образом для того, чтобы направлять судно. Разбухшая река сама несла баркас, и очень быстро.
Выше по течению плясали огни фонарей на борту одинокого судна, борющегося с собственным швартовым концом, желая отдаться бурной реке. Там команда ждала капитана Райтена. Они не знали, что капитан не придет.
Сдавшись, захлестнутый эмоциями и изнеможением, Дэррик лег, накрыв собой тело Мэта, словно защищая его от штормового ветра и дождя, как делал раньше Мэт, когда друг его метался в лихорадке, оправляясь после отцовских побоев. Дэррик вдыхал запах крови Мэта, напомнивший ему тяжелый дух крови, всегда стоявший в лавке отца.
И прежде чем Дэррик понял, что происходит, он провалился в поджидающую его черноту, не желая больше возвращаться. Никогда.
Дэррик, закинув руки за голову, лежал на своей койке на борту «Одинокой звезды», пытаясь не думать о снах, преследующих его вот уже две ночи. В этих снах Мэт был жив, а сам Дэррик жил с родителями при мясной лавке в Хилсфаре. А ведь с тех пор, как сбежал, Дэррик ни разу туда не возвращался.
Мэт, однако, при случае навещал свою семью: садился на торговые корабли или даже подписывал временный контракт охранника груза, испрашивая во флоте Вестмарша отпуск. Дэррик всегда подозревал, что Мэт наведывался домой, к семье, не так часто, как хотел бы. Но Мэт считал, что у него еще куча времени. Таков уж был его характер: он никогда и ни с чем не торопился, зная, что всему свое время и свое место.
А теперь Мэт никогда не вернется домой. Дэррик справился с накатившей болью прежде, чем она сумела улизнуть из-под его контроля. Этот контроль давно уже стал тверд как камень. Он выстраивал его тщательно, от побоев к побоям, от одних сказанных отцом жестоких слов к другим, пока контроль не окреп и не стал надежен, как кузнечная наковальня.
Он повернул голову, чувствуя, как от движения сразу заломило спину, шею, плечи, – последствия восхождения на гору позапрошлой ночью. Зато теперь он видел иллюминатор, за которым поблескивала изумрудно-голубая вода Залива Вестмарша. Судя по тому, как лучи падают в океан, сейчас полдень… почти полдень.
Лежа в спальном гамаке, медленно дыша, успокаивая себя и контролируя боль, угрожающую перехлестнуть возведенные им границы, Дэррик ждал. Он пытался считать удары сердца, ощущая, как отдаются они в голове, но, когда пробуешь измерить время, ожидание становится слишком трудным. Лучше оцепенеть, не шевелиться и не позволить ничему касаться себя.
Потом послышалась боцманская дудка. Созывая экипаж, она издавала пронзительный дребезжащий свист, отчего-то кажущийся приятным по сравнению с непрерывным плеском океана.
Дэррик закрыл глаза и попытался ничего не представлять, ни о чем не вспоминать. Но кислый запах заплесневевшего сена на чердаке над стойлами, в которых отец держал животных, ожидающих ножа мясника, заполнил ноздри. И перед глазами Дэррика мелькнул Мэт Харинг, девяти лет от роду, в одежде, которая была ему слишком велика, спрыгнувший с крыши и приземлившийся на сеновале. Мэт взобрался по дымоходу коптильни, примыкающей к сараю за мясной лавкой, и проделал дырку в крыше, чтобы попасть на чердак.
«Эй, – сказал Мэт, роясь в карманах болтающейся на нем рубахи и извлекая сыр и яблоки, – что-то я вчера тебя нигде не видел. Вот я и подумал, что найду тебя тут».
Стыдясь, что все тело его покрыто синяками, Дэррик попытался рассердиться и прогнать друга. Однако трудно быть убедительным, когда вынужден вести себя очень тихо. Повысить голос, привлечь внимание отца, дать ему знать, что кто-то еще прознал о наказании, – нет, это невозможно. И когда Мэт выгрузил яблоки и сыр, добавив еще и увядший цветок, задачей которого было придать пиршеству более торжественный, а может, шутливый вид, Дэррик не сумел притвориться и найти отговорку, и даже смущение не обуздало его голод.
Если бы отец проведал о визитах Мэта, Дэррик знал, что никогда больше не увидел бы друга.
Моряк открыл глаза и уставился в потолок. Вот он и не увидит его больше. Дэррик впал в холодное оцепенение, которым пользовался, когда чувствовал, что больше не выдержит. Он надел его как доспехи, где каждая часть идеально подогнана к другой. Все, в нем больше нет места слабости.
Дудка заиграла снова.
Дверь в офицерскую каюту открылась без предупреждения.
Дэррик не повернулся. Кто бы это ни был, он может убираться, так будет лучше для всех.
– Мистер Лэнг, – раздался звучный властный голос.
Рефлекс победил боль потери и стены, воздвигнутые Дэрриком, – мужчина поспешно извернулся на гамаке, ловко выпрыгнул из него, хотя корабль именно в этот момент зарылся носом в набежавшую волну, и приземлился на ноги весь во внимании.
– Я, сэр, – быстро отозвался Дэррик.
