– Вот и начнем ликбез для начинающих папаш, – лихо козырнул Дубовик, – вопрос всем на засыпку. В семье, где есть один ребенок пяти-шести лет, ожидается прибавление. Этот ребёнок запомнит какие-то подробности появления в их семье брата, сестры? Понимаю, что вопрос корявый, но вот, примерно, так!
– А-а, так ты, Андрей Ефимович, думаешь, что брат Евгении Песковой, будучи старше её, должен помнить, как она появилась в их семье? А что, разумно! – одобрительно закивал головой Сухарев. – И я первым отвечу на твой вопрос: если ребёнок не дегенерат, то хоть какие-то моменты останутся в мозгу.
– А почему только какие-то? – возмутился Воронцов. – Я, например, очень хорошо помню, как мне брата приволокли из роддома. Я целую неделю рыдал от ужаса, глядя на лысую «обезьянку», как мне тогда показалось. Честно скажу, тогда думал, что он всю жизнь таким будет. Орал: «Как мы этого урода соседям покажем»!
Все дружно засмеялись.
– Ну, что ж, прекрасный экскурс в детство. Значит, с братом Евгении попросим связаться по радио. Вдруг и у него были такие же яркие впечатления, – улыбаясь, сказал Дубовик.
– Товарищ подполковник, разрешите вопрос? – приподнял руку Воронцов.
– Спрашивай!
– Я вот всё думаю, зачем же эта «Жанна Д`Арк», по словам свидетелей, всегда надевала нитяные перчатки? Может быть, у неё что-то с руками было не в порядке?
– Вот этот вопрос хороший и своевременный! Могло быть и так, как ты сказал, а можно допустить, что это просто отрыжка дворянского воспитания – дамы всегда в перчатках. Стрельба – дело не вполне чистое, и не женское. И это лишний раз может доказывать, что стрелявшей была Лопухина.
Отпустив всех позавтракать и выполнить некоторые поручения, Дубовик вышел на крыльцо, дожидаясь Калошина. Решили прогуляться до ресторана и поговорить. К ним присоединился и Ерохин. В этот момент на крыльцо вышел дежурный и позвал его к телефону. Звонил Лагутин:
– Андрей Ефимович, тут тебя Кривец спрашивает, муж медсестры. У него для тебя какое-то сообщение. Мне ничего не сказал.
– Дай ему трубку!
– Товарищ подполковник, я должен извиниться за то, что раньше вам этого не сказал, но, поверьте, только сейчас об этом вспомнил! – возбужденно затараторил Кривец.
– Иннокентий, давай без этой словесной шелухи, говори самую суть! – поморщился Дубовик.
– Значит так! Когда погиб Шаргин, Люба пришла домой сама не своя, ну, оно и понятно. Только она металась по квартире и все повторяла: «Это я виновата в том, что эти сволочи его убили! Если бы я всё отдала ему, они бы не посмели это сделать! А я пеклась только о своих интересах, самонадеянная дура!»
– Ты точно помнишь эти слова, ничего не домысливаешь? – Дубовик почувствовал, как ему передалось волнение собеседника, да и было от чего разволноваться – интуиция его не подвела, появилось подтверждение его догадкам, теперь они приобретали плоть.
– Нет, я точно всё вспомнил, тогда мне её слова показались признанием в любви, что ли!.. Вот, вроде того, что себя отдала бы! Ещё страшно разозлился и высказал это ей, а она с таким укором посмотрела на меня и сказала, что, дескать, «не станет меня, вспомнишь эти слова!» То есть, если её не станет!
– Я понял это!
– Понимаете, я тогда упрекнул её в том, что она готова была отдать Шаргину всё, а мне ничего!
– Что она ответила на эти слова?
– Сказала, что я не о том думаю. Больше мы не говорили на эту тему, а через несколько дней она пропала, только я всё о любовниках её думал, а те слова вовсе забыл… – голос Кривец звучал уже глухо и покаянно.
– Ладно, Иннокентий, спасибо! Я всё понял!
– Ой, да, ещё вот что! Тогда, примерно, через месяц, звонила какая-то женщина из клиники и спрашивала, не оставляла ли Люба мне какой-нибудь пакет, дескать, это её – той женщины – вещь, и Люба должна была ей его отдать. Но у Любы я ничего подобного не видел.
– Иннокентий, ты, извини за грубость, м..к! – Дубовик хотел сказать ещё несколько грубых слов, но передумал и только добавил: – Но всё равно, спасибо!
Кривец почувствовал настроение подполковника и ещё тише произнес:
– Обида мной руководила, и ревность! Простите, если что не так…
Дубовик положил трубку и вдруг застыл. Потом резко развернулся и буквально выскочил на крыльцо, где его дожидались Калошин с Ерохиным.
– Какой же я дурак! Немедленно едем в клинику! – и сам первый помчался к машине.
Майор с капитаном удивленно переглянулись, но, тем не менее, быстро двинулись вслед за подполковником.
Калошин сел за руль, Ерохин устроился сзади. Оба напряженно ждали, когда Дубовик объяснит свое поведение. Тот же, прикрыв глаза, только повторял:
– Идиот! Какой же я идиот! Не понять такой очевидной вещи! Потерять столько времени!
Калошин не выдержал первый:
– Может быть, хватит заниматься самобичеванием? Объясни, наконец, в чем дело?
Дубовик повернулся к нему:
– Объяснить, говоришь? Хорошо! – он с ожесточением выдернул папиросу из портсигара и, закурив, глубоко затянулся, а выдохнув, сказал: – Я не зря твердил про портрет. А ведь там прямая подсказка нам. Вот скажи, капитан, что там, на фотографии? – он обернулся к Ерохину.
