Простой вроде бы вопрос заставил Бутылкина задуматься.
— Не знаю, — сказал наконец. — Я его в первый раз видел.
— Да неужто? — изумился я. — И вы незнакомцу с ходу создали все условия для убийства? Чем же он вас к себе так расположил?
Бутылкин нервно дёрнул плечом.
— Ничем не расположил, — сказал хмуро. — Записка у него ко мне была.
— От кого записка? Что в ней?
— В ней было распоряжение во всём слушаться подателя. Написал её человек, который… словом, я ему во всём подчиняюсь.
— Даже так? И кто же этот человек? Почему вы ему подчиняетесь?
И вот тут Бутылкин умолк. Это не было простым нежеланием говорить. Его заколотил озноб, побледневшее лицо покрылось каплями пота. Вроде бы и согласился на чистосердечное признание, но… Он явно впал в психологический ступор, запечатавший рот хуже кляпа, и был на грани обморока. Я оглянулся на Морохина.
Сотоварищ протянул Бутылкину стакан воды. Пока тот пил, стуча зубами по стеклу, обогнул стол и сел на столешницу напротив.
— Ну, полно, полно, Савелий Львович, — сказал добродушно и даже с ноткой участия. — Возьмите себя в руки. Мы всё понимаем. Сейчас вам очень страшно. Куда ни кинь — всё клин. Молчать — значит выписать себе билет на каторгу. Это вы сознаёте. Но и говорить невыносимо. Дело не в соучастии — в нём вы фактически уже признались. Вы, как огня, боитесь людей, которые стоят за убийством Кускова и которые велели помочь в его устранении. Так ведь?
Бутылкин еле кивнул и вытер лицо.
— Тут, Савелий Львович, надо выбирать меньшее из зол, — продолжал Морохин доверительно. — Те люди далеко и в тюремной камере до вас не дотянутся. Значит, и бояться их больше нет смысла. Я уже не говорю, что с помощью ваших показаний мы тех людей обезвредим. (Бутылкин слегка улыбнулся — криво и жалко.) Да, обезвредим, зря улыбаетесь… А каторга — вот она, рукой подать. И лёгкие у вас, по собственному признанию, слабые. Нельзя вам на каторгу. (Бутылкин закрыл лицо рукой.) Вы думайте, думайте… Прямо сейчас думайте. И недолго. Вот папиросы, курите.
Морохин сел за стол, демонстративно положив перед собой часы. Прищурившись, измерил добрым взглядом ошарашенного, потерянного Бутылкина. В сущности, дело было почти сделано, оставалось
— Добрый день, — приветливо произнесла она. — Не помешала?
— Добрый день, — сказал Морохин сдержанно. — Помешали.
Девушка и глазом не моргнула.
— Ну и ладно. — Подойдя к столу, с интересом уставилась на Бутылкина. — Это у вас допрос, да? А это преступник? Вот как я вовремя. Поприсутствую, а потом в очерк вставлю. — И с этими словами полезла в ридикюль, висевший на руке. Должно быть, за блокнотом. — Вы на меня внимания не обращайте, я вот тут в уголочке сяду…
И направилась в уголочек, по пути подцепив стул.
Поднявшись, Морохин опёрся сжатыми кулаками на столешницу.
— Катерина Владимировна, — сказал твёрдо. — Сейчас я занят. Беседа с подследственным для посторонних ушей не предназначена. Извольте покинуть кабинет.
Князева с надменным удивлением посмотрела поверх очков.
— Это вы меня, что, выставляете? А как я, по-вашему, буду набирать фактуру для материала?
— Как угодно, — произнёс бледный от злости Морохин. — Это меня не касается. Попрошу не мешать.
Девушка фыркнула и бросила стул.
— Ну-ну. — Одарила Морохина ледяным взглядом. — Непременно укажу в очерке, что российский Черлок Хольмс, в отличие от английского, не джентльмен.
И, гордо подняв голову, хлопнула дверью.
Смотреть на Морохина было страшно.
Дмитрий Морохин
Чушь! Почему это я не джентльмен? Очень даже джентльмен. Но своей бесцеремонностью Князева меня просто взбесила. Тем более, что ввалилась в кабинет в самый неподходящий момент.
Но, как выяснилось, нет худа без добра. Пока я препирался с журналисткой, жадно куривший Бутылкин пришёл в себя и, видимо, принял правильное решение. Допрос возобновился, да так, что я с трудом успевал записывать.
Через полтора часа, когда наши вопросы иссякли, а Бутылкин выдохся, я поднял руку.
— Шабаш, — сказал коротко. — На сегодня достаточно.
— А как же я? — спросил Бутылкин угрюмо.
— Вы, — как и договаривались… Подпишите.
С этими словами я пододвинул к Бутылкину протокол.
Тот впился глазами в документ. Увидев запись о явке с повинной и чистосердечном признании, вздохнул с облегчением и аккуратно расписался.
— То есть я могу надеяться, что отделаюсь малой кровью? — уточнил деловито. Человек воскресал на глазах. Вот что значит преодолеть психологический ступор.
— Теперь — не факт, — сказал я откровенно. — Вы свою часть уговора выполнили, я тоже. — Указал на протокол. — Однако по ходу допроса выяснились обстоятельства, которые я не предполагал.
Бутылкин помрачнел.
— Но я ведь всё откровенно… — тоскливо начал он, однако я перебил.
