Ну, ясно. История вечная — межведомственная ревность…
— А есть и другая причина: несолидно, — продолжал Говоров.
— То есть? — вскинулся Морохин.
— Вот и то есть… Пока что ваше предложение передать следствие основано лишь на показаниях Бутылкина. Маловато! Не думаю, что он врёт, но… А вдруг отопрётся?
— То есть как это — отопрётся?
— Да вот так. Заявит, к примеру, что оговорил себя под угрозами следователя, и тогда грош цена всем его показаниям. В принципе такое возможно. Что прикажете делать в этом случае?
Морохин молчал.
— Нет уж, Дмитрий Петрович, сведения Бутылкина нуждаются в подтверждении, — жёстко закончил Говоров. — Пока ещё всё зыбко, туманно. Так что на этом этапе серьёзных оснований для передачи дела не вижу. Нет их! Согласны?
Морохин лишь пожал плечами. Это была такая слабая фронда. Логика в словах Говорова присутствовала, однако признавать собственную неправоту сотоварищу не хотелось. Но и спорить с начальником тоже не хотелось.
— Согласен, — выдавил наконец Морохин.
— Вот и прекрасно, — сказал Говоров бодро. Лицо его расцвело добродушной улыбкой. — С учётом вновь открывшихся обстоятельств прошу скорректировать намеченный план следственных мероприятий по делу и согласовать со мной… ну, скажем, завтра в первой половине дня. Работаем дальше. О результатах докладывать мне ежедневно.
Сочтя разговор оконченным, мы поднялись.
— Кирилл Сергеевич, можете идти. А вы, Дмитрий Петрович, задержитесь, — произнёс Говоров неожиданно.
Высоко подняв брови, Морохин снова сел.
Дмитрий Морохин
Начальник выбрался из покойного кресла и прошёлся по кабинету. Остановился возле меня.
— Нехорошо, голубчик, — сказал проникновенно.
Что он имел в виду? Уж не собирался ли упрекнуть без посторонних ушей (Ульянов уже удалился) в намерении избавиться от сложного дела, которое на глазах становилось всё запутанней? Хотя вряд ли. Он меня знает. Под его руководством я распутал много чего и на трудности никогда не жаловался…
Перехватив мой вопросительный взгляд, Говоров вздохнул.
— Вижу я, что не лежит у вас душа к этому очерку, — продолжал огорчённо. — Однако зачем было девушку обижать?
— Кого? Князеву?
— Её. Она, бедная, пришла ко мне чуть не в слезах. Жаловалась, что вы её из кабинета выгнали.
Начальник преувеличивал — представить беспардонную журналистку в слезах было выше моей фантазии. Сама кого хочешь до слёз доведёт… Я коротко объяснил Говорову причину своей резкости и выразил пожелание, чтобы для газетного творчества Князевой предоставили другой объект.
Начальник категорически возразил. Из всех следователей нашего отделения Морохин и только Морохин достоин быть воспетым на страницах популярной газеты. Это не обсуждается. А вот перед девушкой надо бы извиниться. И не просто извиниться, а загладить вину. И не просто загладить, а убедительно.
— Как скажете, — произнёс я покаянно. — Сейчас пойду и встану перед ней на колени.
Начальник хмыкнул.
— На колени — это чересчур. А вот пригласить в хороший ресторан, провести с ней вечер в приятной обстановке, поужинать… Она девушка незамужняя, не откажется.
Я онемел. Идея была вполне в духе Аркадия Семёновича. Любил пожить начальник, ох, любил, и ни для кого это не было секретом. Он как-то ухитрялся совмещать успешную службу с пламенным влечением к тонкой гастрономии и женщинам.
— Да вот, чего лучше, — продолжал начальник увлечённо. — Ступайте в приёмную и от моего лица скажите секретарю, чтобы телефонировал в «Кюба». Пусть закажет на сегодняшний вечер столик на двоих.
Господи!
— А «Кюба» — это не чересчур? — осведомился я мрачно.
Знаменитый ресторан славился уютом, кухней и оркестром. И, к сожалению, ценами. Жалованье мне, правда, недавно повысили, но не до такой степени, чтобы шляться с дамой по заведениям такого уровня.
— В самый раз, — произнёс начальник с видом ресторанного завсегдатая. — Замечательное, уютное место… А какие там котлетки даньон[8]! А тёртые рябчики!
— Ну, коли рябчики… — сказал я, сдаваясь.
Говоров хитровато взглянул на меня.
— Да, пока не забыл… На обратном пути загляните в финансовую часть.
— Зачем?
— Я вам наградные выписал. Получите.
Не скрою, обомлел. Наградные — оно, конечно… Однако в честь чего?
— Это за раскрытие мартовского дела с мошенничеством на ипподроме, — пояснил начальник. — Разобрались лихо, мошенников уже осудили. Так что пожалуйте в кассу.
Ну, что ж, в марте я действительно поработал хорошо. (А когда я работал плохо?) Однако ясно, как день, что наградные он мне выписал не столько за ипподром, сколько на ресторан. Так сказать, создал финансовую основу нашего с журналисткой примирения. А значит, спасал очерк, в котором отважный и проницательный следователь Морохин будет изображён на фоне мудрого руководителя Говорова…
— Задачу понял, Аркадий Семёнович, — покорно сказал я, поднимаясь. — Пойду Князеву искать. Может, ещё где-то по отделению бродит.
— А что её искать? Она у меня в комнате отдыха чай пьёт. Душевную рану залечивает…
