— Хорошо, — согласился я, откладывая нож и вилку. — Будет вам сеанс дедукции… — Выдержав паузу, пронзил девушку гипнотическим взором. — Прежде всего, вы одиноки. Не замужем, а жениха или постоянного друга нет. Так?
— Допустим, — обронила Князева, всё ещё улыбаясь.
— С такой внешностью поклонники у вас наверняка есть. И если вы ещё не сделали свой выбор, то лишь потому, что самодостаточны, независимы и разборчивы. А почему бы и нет? Вы из состоятельной, возможно, богатой семьи, получили хорошее образование. Смольный институт — вряд ли, оттуда выходят женщины иного склада, а вот Бестужевские курсы[9]… Угадал?
— Угадали. Бестужевские, словесно-историческое отделение.
— Вот видите! Обеспеченность и образование — это фундамент, на котором вы строите планы на жизнь. И планы, бьюсь об заклад, немаленькие. Замужество и семья для вас пока на втором, а то и на пятом плане. Двадцатый век даёт женщинам возможности, о которых вчера ещё и не мечтали. Так зачем связывать себя мужем и детьми? Надо работать, надо строить карьеру…
Я подлил внимательно слушающей Князевой шампанского.
— Пока всё соответствует, — признала девушка, салютуя бокалом. — Пью за вашу дедукцию… А дальше?
— С вашим образованием вы вполне могли бы преподавать, скажем, в женской гимназии, — неторопливо продолжал я. — Однако зачем вам скромный монотонный труд? По отцовской протекции вы идёте работать в газету, хотя, подозреваю, родители не в восторге от такого решения.
— Да уж, не в восторге…
— Выбор вполне соответствует вашему характеру. Журналист на виду, его материалами зачитываются, их обсуждают. Конечно, это относится лишь к успешным публицистам, но вы ведь и не собираетесь всю жизнь писать короткие заметки.
— Ещё чего…
— Значит, ваше честолюбие требует успеха и признания. На что ради них вы готовы пойти, — сказать не могу. Думаю, на многое. Отчасти вы это уже доказали. Женщина-журналист для общества пока ещё белая ворона. А чтобы сознательно стать белой вороной, нужны характер и мужество. — Я поднял бокал. — За вас, Катерина Владимировна! Чтобы всё у вас получилось!
Сказано было от души. Уважаю красивых, смелых, сильных женщин. И стараюсь держаться от них подальше.
Князева посмотрела на меня — кареглазо, пристально.
— Не хотела бы я быть вашей женой, Дмитрий Петрович, — сказала со вздохом. — С таким мужем и любовника завести страшно. Сразу раскусите.
— А вы и не заводите.
— А я за вас и не собираюсь… Так вот: я вас прощаю.
— За что? — изумился я.
— А вы меня вороной обозвали. («Белой» — торопливо уточнил я.) Ну, да бог с ним. А прощаю потому, что вы про меня всё поняли правильно. — Наклонилась ко мне, овеяв терпким запахом французских духов. — Я девушка свободная, независимая и эмансипированная. К тому же крепкая и постоять за себя умею. И я своего добьюсь. — Сверкнув глазами, добавила негромко, с силой: — Планы у меня большие, это верно. Я ещё буду первой в России женщиной-редактором. А в мемуарах, так и быть, упомяну, что на заре творческой юности довелось писать очерк о лучшем столичном следователе Морохине, который бесподобно дедуктирует…
Я не выдержал — засмеялся.
— Помилуйте, да отчего же лучшем? Есть и другие не хуже.
— Не скромничайте, Дмитрий Петрович, не скромничайте. Кому бы ещё поручили расследовать смерть профессора Себрякова…
Я насторожился. Внутри предупреждающе звякнул некий колокольчик.
— А откуда вы знаете, что я занимаюсь этим делом? Вроде бы я вам ничего такого не говорил.
— И что с того? — беспечно откликнулась Князева, обрывая ягоды с виноградной кисти. — Кто-то из ваших коллег упомянул, я уж и не помню кто.
Вот ведь трепачи…
— Да нет там никакого особенного дела, — неопределённо сказал я, страдая от необходимости врать, чего не люблю категорически. — Профессор скончался от инфаркта, это установлено. Так, рутина, выясняю мелкие подробности…
Князева прищурилась.
— Мелкие подробности — это второй труп на квартире профессора? Кажется, швейцар? А второго следователя… как его… Ульянова вам дали в подмогу, чтобы успешней бороться с рутиной?
К стыду своему, я онемел, мысленно проклиная болтливых коллег.
— Я знаю, что Себряков умер от инфаркта, — продолжала Князева. — Все газеты о том писали, и наша тоже. Но, по всему видать, дело нечисто. Опять-таки, не просто человек умер — знаменитый историк, биограф царской семьи.
— Все умирают, и знаменитости тоже…
— Да, но каждый по-своему. А Себряков умер при очень уж странных обстоятельствах. И моя газета была бы в высшей степени заинтересована выяснить подробности дела. — Выдержав паузу, понизила голос: — Вы меня понимаете?
Сказано было столь многозначительно, что стало мне смешно и досадно. За кого эта девочка меня принимает?.. Кивнул, тоже многозначительно.
— Я всё понимаю, — заверил с самым серьёзным видом. — Вашей газете нужна сенсация. Но тут я вряд ли могу быть полезным. Обратитесь к Аркадию Семёновичу.
— Зачем?
— Да ведь я человек маленький, ничего не решающий, а он начальник. Скажет поделиться подробностями — поделюсь. Не скажет… ну, значит, не скажет.
И улыбнулся самым дружелюбным образом.
