Из всех революционных партий, кои терзали Россию в начале двадцатого века, социалисты-революционеры были самыми воинственными и боевыми, сиречь наиболее опасными. Достойные преемники народовольцев, раздавленных пятой Александра Третьего, эсеры подхватили багровое знамя террора и взвили его на новую высоту.
Убийство великого князя Сергея Александровича, министров Сипягина и Плеве, уфимского губернатора Богдановича и столичного градоначальника фон дер Лаувица, покушения на обер-прокурора Синода Победоносцева и премьер-министра Столыпина… Это были только самые заметные страницы в террористической летописи эсеров. Полицейских, городовых, жандармов, чиновников и крупных промышленников с коммерсантами вообще убивали сотнями.
Социал-демократы, конечно, тоже были не сахар. Их кропотливая работа в массах была не столь эффектной, как громкие убийства, но в перспективе гораздо более эффективной. А вот эсеры надеялись поднять революционную бурю в России, используя, как детонатор, взрывы, смерти, кровь…
— Ясно теперь, — сказал Морохин как бы сам себе, покусывая губы. — Эсеры, значит. — Поднял глаза на меня. — А ведь сходится, Кирилл Сергеевич.
— То-то и оно, что сходится… Называется партией, а фактически — бандитская организация, ведёт партизанскую войну против царской власти. Методы уголовные и террористические. Вспомните убийство Кускова, взрыв Бутылкина. Опять же, показания врача о большом количестве пациентов с боевыми ранениями… Кто это может быть? Понятно, что не кадеты, не октябристы, не «Союз русского народа».
— Разумеется.
— Социал-демократы? Но их вожди индивидуальный террор отвергают. Готовят революцию с упором на организационно-массовую и просветительскую работу среди пролетариев. Активничают среди крестьян и солдат.
— Ещё как активничают…
— Хоть так, хоть этак, — в нашу ситуацию вписываются лишь эсеры.
— Да уж, не масоны…
— И выходит, Дмитрий Петрович, что воюем мы с целой партией. Собственные подпольные типографии, динамитные мастерские, склады оружия, сеть конспиративных квартир и агентов-боевиков… Ну, и так далее. Кровавая публика, жестокая, не останавливаются ни перед чем. Есть о чём задуматься…
Морохин набычился и нехорошо сузил глаза.
— А мне, знаете ли, плевать, — заявил резко. — Эсеры там не эсеры… Для меня это уголовники, убийцы. И я их поймаю, чего бы ни стоило.
— Да вы успокойтесь, Дмитрий Петрович…
— Успокоюсь, когда они в тюрьме начнут нары обживать во главе с профессором Зароковым. Сдаётся, он там у них не из последних.
— Согласен с вами, но…
— Замечательно, — перебил Морохин и, пожимая мне руку, наконец улыбнулся. — Тогда у меня к вам просьба.
— Излагайте.
— Говоров насчёт эсеров ничего знать не должен. Во всяком случае, от нас. Иначе сразу передаст дело в политический сыск.
Я чуть не засмеялся.
— Да как скажете, Дмитрий Петрович… Давно ли вы сами хотели сбагрить его в особый отдел департамента?
— Я и сейчас хочу, — признался Морохин. — Но, понимаете ли, есть такое понятие — дело принципа. А что эсеры, так это ещё хуже. Не просто уголовная мразь — враги.
Он был заметно взвинчен. Чтобы успокоить сотоварища, я налил ему рюмку коньяку и напомнил о котлетах. Моя домработница готовила их превосходно, с чем Морохин охотно согласился.
После ужина мы перебрались в гостиную, к покойным креслам и мягкому свету напольной лампы. Усевшись поудобнее, Морохин сказал вдруг:
— И всё же многое непонятно.
— Что именно, Дмитрий Петрович?
— Эсеры воюют с властью — тут всё ясно. А при чём здесь несчастный Себряков? Зачем им записки Палена? Что они с ними собираются делать? И куча других вопросов.
Взглянул на меня пристально. Я только развёл руками.
— Ну, кое-какие догадки на этот счёт у меня есть…
В очередной раз я чувствовал себя препаскудно от невозможности говорить с сотоварищем откровенно. Какие там догадки! Насчёт Себрякова и записок Палена я знал всё. Сказать почти ничего не мог, вот беда. И был на грани того, чтобы плюнуть на полученные инструкции.
Дмитрий Морохин
Заметив некоторые колебания Ульянова, я счёл долгом его подбодрить:
— Говорите, Кирилл Сергеевич, не стесняйтесь. Страсть люблю ваши догадки. Интересные они у вас и полезные для следствия.
Привстав, Ульянов слегка поклонился.
— Ну, спасибо… С чего начать?
— Давайте прямо с начала. Объясните, как Себряков вообще узнал о существовании этого документа?
Ульянов пожал плечами.
— По наведённым справкам, для историков наличие записок, в общем-то, секретом никогда не было. В своё время Пален из них тайны не делал. Вероятно, даже хотел их опубликовать. Но тогда надежды на это не было — уж очень мемуары порочили монархию. Не забывайте, что среди убийц Павла Первого фактически был его наследник, будущий Александр Первый…
— Да уж, родная кровиночка… — хмыкнул я саркастически. — С этим разобрались. А вот как Себряков мог узнать, что записки хранятся именно у Эттвуд?
