— Так и сделаем, — согласился я. — Людей я уже наметил. В ближайшие два-три часа засядем в соседней квартире, она пустует. Вокруг дома выставим оцепление из агентов в штатском. Когда появится хромой, управляющий домом даст сигнал. Он же постучит в дверь и попросит хромого открыть… ну, скажем, под предлогом возникшего долга по квартирной оплате. А тут уж и мы. Разрешите действовать?
Говоров насупился и пожевал губами.
— Экий вы, батенька, нетерпеливый, — сказал неодобрительно. — Нет, завтра, завтра засядете. Не такое дело, чтобы горячку пороть. Надо всё тщательно подготовить… Лишь бы не сменил квартиру.
— С чего бы? — возразил Ульянов. — Он только за последние две недели упокоил пятерых, не считая Бутылкина и конвоиров, однако к себе возвращается исправно. Кстати, живёт там уже три года. А значит, считает место надёжным.
— Логично, — оценил Говоров. — Держите связь с управляющим. Телефон у него есть? Отлично. Засаду надо разместить незаметно и тихо, пока хромого дома нет.
— А может, засесть прямо у него на квартире? — предложил Ульянов. — Управляющий наверняка располагает запасным ключом.
Говоров задумался.
— Опасно, — решил наконец. — Может с порога что-нибудь заподозрить, да и рвануть на улицу, не заходя. Запах какой-то чужой учует, шорох услышит или ещё что… Потом его ищи-свищи. Нет! Брать надо наверняка.
Приехал начальник «Шпалерки» Пивоваров. Когда мы объяснили ему, что кто-то из его служащих вступил в незаконное общение с Бутылкиным, беднягу чуть кондрашка не хватила. Жадно выпив стакан воды, допытывался: да точно ли это, нет ли ошибки. И, уяснив, что ошибки быть не может, сник.
— Кто мог передать Бутылкину в камеру письмо с воли? Кто знал, что его повезут на допрос? — спросил Говоров строго.
— Ну, я…
— Вы, будем говорить, не в счёт. Кто ещё?
Пивоваров задумался.
— Старший надзиратель Сидоркин, — сказал наконец. — И сменщик его Воробьёв. Они как раз контролируют блок, где находится одиночная камера с Бутылкиным.
Из дальнейших пояснений Пивоварова мы узнали, что оба надзирателя в «Шпалерке» на хорошем счету — опытные и добросовестные. Правда, Воробьёв был изрядный любитель выпить и частенько ворчал, что уж больно жалованье маленькое. Но при этом из тюрьмы не уходил и взысканий по службе не имел.
— Может, их допросить надо? — спросил Пивоваров несмело.
— Успеем, — сухо ответил Говоров. — А пока, суд да дело, завтра с утра к вам от меня подойдут филёры. Незаметно покажете им обоих, несколько дней будем наблюдать.
С тем Пивоваров и отбыл.
Таков был текущий расклад, и он, в общем, не радовал. Убийство Бутылкина сильно ударило по следствию. Покойный врач рассказал интересные вещи и вообще был единственным свидетелем. Беда в том, что знал он не много. Во всяком случае, по его словам.
Бутылкина завербовали четыре года назад. Всё это время он был врачом организации — подпольно лечил её людей от боевых ранений, с которыми в обычную больницу не сунешься. Особенно много нелегальных пациентов свалилось в годы революции, а значит, организация активно участвовала в бурных событиях тех лет.
Бутылкин лечил раненых, получал хорошие деньги и держал язык за зубами. Его изначально предупредили, что за лишнюю болтовню здесь принято отвечать головой. Конспирация! Так и длилась нелегальная служба врача, пока не поступил приказ помочь в убийстве пациента, оказавшегося городовым. Помочь-то помог (да и посмел бы он ослушаться!), однако был раскрыт следователем Морохиным…
Приступая к свиным котлетам, Ульянов обронил:
— А вам не странно, Дмитрий Петрович, что в своих показаниях Бутылкин так и не назвал организацию? Просто нелегальная организация, оппозиционная власти, и всё.
— Так ведь сам не знал, название-то ему и не обозначили, — напомнил я. — Ни при вербовке, ни потом. Нелегалы же, конспирируются. Из года в год использовали врача втёмную, и всё. Может, конечно, врал…
— Врал, как сивый мерин, — отрезал Ульянов, брезгливо морщась. — Я ещё подумал, что надо как следует тряхнуть на втором допросе… Работать годами и не знать, на кого работаешь? Он просто боялся произнести название вслух. — Взглянул исподлобья. — И всё-таки проболтался.
— Это как же? — спросил я живо, вспоминая допрос.
Ульянов отложил вилку и нож. Прищурился.
— А вот так… Рассказывал, как его вербовали, помните? Вербовщик от организации заявил, что отныне Бутылкин вступает в ряды борцов против кровавого царского режима. А в борьбе, мол, обретёшь своё право на свободу и счастье.
— А-а… Ну, была такая лирика. И что?
Ульянов укоризненно покачал головой.
— Дмитрий Петрович! Это очень даже не лирика. Хотя я тоже сразу не сообразил, пришлось навести справки. Короче говоря, «В борьбе обретёшь ты право своё» — суть лозунг одной революционной партии.
И, отвечая на немой вопрос, уточнил со вздохом:
— Это эсеры, Дмитрий Петрович.
Кирилл Ульянов
Немудрено, что Бутылкин боялся вслух произнести это слово. Он, может, боялся произносить его даже про себя.
