Через пару минут он достал из кармана своего пальто, которое Белькыс аккуратно повесила в шкаф, газету и развернул ее на столе, тоже приведенном в полный порядок. Перечитывая статью Джеляля, он обратил внимание на пометки, которые сделал на полях, на подчеркнутые слова и слоги, и все это показалось ему сущей ерундой. Было настолько очевидно, что подчеркнутые буквы вовсе не те, которые помогут раскрыть заключенную в статье тайну, что на миг Галипу показалось, будто и тайны-то никакой нет. Просто все прочитанные им предложения имеют двойное дно. А стало быть, каждая строка из воскресной колонки Джеляля, посвященной герою, который из-за потери памяти не смог познакомить человечество со своим невероятным открытием, одновременно говорила о какой-то другой, всем знакомой и понятной ситуации. А потому не было никакой нужды отбирать отдельные слова, слоги и буквы и менять их местами. Поверить в это и перечитать статью – вот и все, что требовалось, чтобы понять ее «тайное» значение. Пока взгляд Галипа скользил по отпечатанным словам, он верил, что не только вычитает в статье указание на то, где скрываются Рюйя и Джеляль, но и узнает из нее все тайны жизни и Стамбула. Однако каждый раз, когда он поднимал голову и видел новое лицо Белькыс, он терял веру. Чтобы не допустить этого, он попытался несколько раз подряд перечитать статью, ни на что не отвлекаясь, но тайный смысл никак не давался в руки. Временами его охватывала радость: он чувствовал, что уже вот-вот овладеет знаниями, позволяющими разгадать тайны мира и человеческой жизни. Но когда он пытался окончательно сформулировать, что же все-таки ищет, перед его глазами вновь возникало лицо женщины, наблюдающей за ним из противоположного угла комнаты. Через некоторое время он решил, что добраться до тайны поможет разум, а не интуиция и вера, и начал делать на полях новые пометки, подчеркивать другие слова и слоги. Он успел полностью погрузиться в это занятие, когда Белькыс подошла к столу.
– Это колонка Джеляля Салика, – сказала она. – Я знаю, что он твой дядя. А ты знаешь, почему меня так напугал его манекен в подземелье?
– Знаю. Но он мне не дядя, а двоюродный брат.
– Меня испугало такое точное сходство. Когда я ходила по Нишанташи, надеясь увидеть вас, я, бывало, видела его – в точно такой же одежде.
– Да, это его старый плащ. Раньше Джеляль его часто носил.
– И до сих пор носит, бродит в нем по Нишанташи, как привидение. А что это за пометки ты делаешь на полях?
– К статье они не имеют отношения, – буркнул Галип и свернул газету. – Тут речь идет об одном полярном путешественнике. Он исчез, а потом пропал и другой человек, которого принимали за него. Разгадка тайны, связанной с этим вторым, осложнялась тем, что первый, сменив имя, жил в маленьком, всеми позабытом городке – но однажды его убили. А у него, надо сказать…
Закончив рассказ, Галип понял, что придется начать его заново, а рассказывая заново, почувствовал сильнейшее раздражение против всех людей, которые вынуждали его вновь и вновь объяснять одно и то же. «Вот бы каждый стал наконец самим собой, и никому не было бы нужды рассказывать чужие истории!» – чуть не выпалил он. Все еще продолжая рассказ, он встал из-за стола и сунул свернутую газету назад в карман пальто.
– Ты уходишь? – нерешительно проговорила Белькыс.
– Я еще не закончил рассказывать, – раздраженно ответил Галип.
Когда он добрался до конца рассказа, лицо Белькыс уже казалось ему застывшей маской. Стоит сорвать эту маску с густо накрашенными красными губами, и появится настоящее лицо, на котором можно будет отчетливо прочитать… Но вот что? Каким окажется смысл, написанный на этом лице? Словно в детстве, когда ему становилось невыносимо скучно, Галип начал играть сам с собой в игру под названием «Зачем мы живем?» и одновременно, тоже как в детстве, продолжал заниматься другим делом – рассказывал свою историю. В какой-то момент у него мелькнула мысль, что Джеляль именно потому вызывал такой интерес у женщин, что умел рассказывать и одновременно думать о чем-то другом. Однако Белькыс теперь выглядела не как увлеченная слушательница рассказов Джеляля, а как женщина, неспособная утаить свои чувства, прямо-таки написанные на ее лице.
– Рюйя, наверное, беспокоится, где ты? – спросила она.
– Не беспокоится. Я часто возвращаюсь домой за полночь, а то и под утро. Иногда столько дел навалится сразу! Исчезают политики, мошенники выписывают подложные долговые обязательства, жильцы сбегают, не уплатив за квартиру, несчастные влюбленные оформляют второй брак по фальшивым документам…
– Но сейчас уже за полдень. Если бы я была Рюйей и ждала бы тебя дома, то мне больше всего хотелось бы, чтобы ты немедленно позвонил.
– А мне не хочется звонить.
– Если бы тебя ждала я, – продолжала Белькыс, – я от волнения слегла бы. Только и могла бы, что смотреть в окно и прислушиваться, боясь пропустить телефонный звонок. И от мысли о том, что ты знаешь, как я беспокоюсь, и не звонишь, мне становилось бы еще хуже. Давай позвони ей. Скажи, что ты здесь, у меня.
