Отдельные мелочи, вроде простыни на кровати или полотенца, возможно, и не позволяли в полной мере оценить, насколько точно воссоздан прежний облик квартиры, но представлялось совершенно очевидным, что во внутренних комнатах, так же как и в гостиной, соблюден принцип «квартиры-призрака». В комнате, когда-то служившей спальней маленькой Рюйе, были такие же, как тогда, детские голубые обои, и там же лежали швейные принадлежности матери Джеляля вместе с фотографиями моделей, европейскими тканями и выкройками, которые оставили богатые заказчицы из Нишанташи и Шишли. Визуальный ряд дополняли, помогая воскресить прошлое и пробуждая ассоциации, живущие в уголках запахи. То обстоятельство, что запахи могут существовать лишь вместе с предметами, которые они окружают, Галип понял, когда подошел к милому диванчику, на котором в детстве спала Рюйя, и ощутил смесь запахов старинного мыла «Пуро» и одеколона «Йорги Томатис», которым пользовался дядя Мелих, – такой уже давно нигде не продавали. Но в комнате не было шкафчика, где лежали бы книжки с картинками, раскраски, цветные карандаши, куклы, шпильки и конфеты, которые Рюйе присылали родственники из Измира и покупали в Бейоглу или в лавке Аладдина родители. А на столике рядом с диванчиком не нашлось ни самого мыла «Пуро», ни бутылочек одеколона «Пе-ре-жа», ни мятной жвачки.
Призрачные эти декорации не позволяли судить с определенностюь, часто ли бывает и много ли проводит здесь времени Джеляль. Расставленные тут и там – казалось бы, в случайных местах – старые пепельницы, набитые окурками сигарет «Йени-Харман» и «Гелинджик», чистые тарелки в кухонном буфете, открытый тюбик зубной пасты «Ипана», так безжалостно сдавленный, что Галипу сразу вспомнилось, как Джеляль раскритиковал эту пасту в одной из своих давнишних статей, – все это по здравом размышлении можно было счесть элементом музейной экспозиции, с болезненной тщательностью продуманной и находящейся под постоянным контролем. Дальнейшие размышления заставляли заподозрить, что автор этой идеальной реконструкции вполне осознанно включил в нее и пыль на дне круглых плафонов люстры, и тени от этих плафонов на выцветших обоях – тени, которые двадцать пять лет назад воображение двух живущих в Стамбуле детей превращало то в африканские джунгли, то в среднеазиатские пустыни, то в ведьм, шайтанов и волков из сказок, что рассказывали им тетя и Бабушка. (В горле у Галипа стоял комок.) Так что ни лужица воды под неплотно прикрытой балконной дверью, ни свинцово-серая пыль, шелковистыми завитками лежащая на плинтусах, ни скрип паркета, рассохшегося от жара старой батареи, не могли подсказать, живут в этой квартире постоянно или нет. Роскошные настенные часы, висящие напротив кухонной двери (тетя Хале любила с гордостью рассказывать о том, что точно такие же отмечают веселым звоном каждый час в доме известного старого богача Джевдет-бея), не шли, словно были специально остановлены, как те часы, что указывают время смерти Ататюрка в его бесчисленных, разбросанных по всей стране музеях, обустроенных с такой же болезненной тщательностью. Но здесь часы показывали тридцать пять минут десятого, и Галип не смог догадаться, что́ это значит, о чьей смерти они говорят.
